Фрэнки вытащила старую армейскую панаму и еще глубже погрузилась в воспоминания. Она снова была там, где носила эту панаму, вспомнила, как придерживала ее, залезая в вертолет, чтобы не сорвал ветер. Панаму украшали десятки значков и нашивок, которые Фрэнки дарили пациенты, — эмблемы взводов и эскадрилий, желтая рожица и пацифик. И когда она успела написать «Занимайтесь любовью, а не войной»? Она не помнила.
Фрэнки надевала панаму на выезды в деревни и во время полетов в Лонгбьен, носила ее на пляже и на отдыхе на Кауаи. В ней она раздавала конфеты детям в приюте, сидела в кузове военного грузовика, подпрыгивая на кочках красных дорог и купаясь в потоках грязи.
Эту панаму она наденет и сегодня.
Этот драгоценный сувенир больше не нужно прятать в шкафу, не нужно пытаться забыть женщину, которая эту панаму носила. Больше вообще ничего не нужно прятать.
Фрэнки достала жетоны, взяла их в руки впервые за много лет и удивилась, какие они на самом деле легкие. Раньше они казались тяжелее. Она вспомнила окровавленные жетоны, которые когда-то держала в руках, пытаясь разобрать имя раненого, его группу крови и религию.
Одни женщины собирали бисер, другие в это же время — солдатские жетоны.
Она вытащила стопку полароидных снимков, которые привезла с собой, и вспомнила, как год назад они сидели с мамой на ранчо у костра, над головой сияли звезды, и мама вдруг попросила показать ей эти блеклые изображения — медсестры, доктора, солдаты, вьетнамские дети, ведущие буйвола вдоль дороги, буйные джунгли, слепяще белые пляжи, старики на рисовых полях. Тогда мама почти ничего не сказала, просто внимательно слушала ее рассказы несколько часов подряд.
А вот ее последний дневник. Первый она начала вести еще во время реабилитации — на этом настаивал Генри. Много лет назад яростным черным маркером она написала первое предложение: «Как я до этого докатилась? Какой позор».
За годы она исписала сотни страниц. Сначала это была хроника ее страданий, потом — выздоровления, а теперь, в Монтане, на земле, где Фрэнки обрела себя, обрела призвание и страсть, дневник стал хроникой ее жизни. У нее не было детей и уже, наверное, никогда не будет, но у нее было ранчо, были женщины, что приходили за помощью. У нее были друзья, была семья и цель. Она жила яркой и полной жизнью, о которой они с братом всегда мечтали.
Фрэнки открыла дневник на пустой странице, поставила дату и написала:
Сегодня Финли занимает все мои мысли. Еще бы.
Мама с папой решили не приезжать на открытие мемориала. Я бы хотела, чтобы они приехали, они нужны мне, но я их понимаю. Эта скорбь слишком тяжела, чтобы выносить ее из дома.
Мы были последними мечтателями — мое поколение. Мы верили всему, чему нас учили родители, знали, что есть добро, а есть зло, знали, что хорошо и что плохо, мы верили в американский миф о равенстве, справедливости и чести.
Поверит ли в это еще хоть одно поколение? Говорят, что война разрушила наши жизни, развенчала прекрасную ложь, в которую мы верили. Все так. И не совсем так.
Все было гораздо сложнее. Мыслить ясно трудно, когда весь мир обозлен, когда люди разделены, когда все кругом лгут.
Боже, как бы мне хотелось…
В дверь постучали. Фрэнки не удивилась. Кто мог уснуть в такой день? Она встала и открыла дверь.
В слабом свете фонаря стояли Барб и Этель. На парковке позади них мигала неоновая вывеска: «Мест нет».
— Пахнет Вьетнамом, — сказала Этель. — Зря ты не дала мне заплатить за номер получше.
— Это все ее дурацкая дорожная сумка, — сказала Барб.
— Мне теперь приходится экономить, — ответила Фрэнки.
Они вышли из номера — все трое в пижамах — и спустились к овальному бассейну, который явно нуждался в чистке. От воды под светом фонарей исходило голубое сияние. Неподалеку, словно маленькая пчела, тихо жужжала неоновая вывеска.
— Всего шесть баксов — и ты в отеле с бассейном, — сказала Барб, садясь на скрипучий шезлонг.
— Может, за семь они его даже почистят. — Этель села рядом.
— Лучше бы постирали простыни, — сказала Барб.
— Ну же, хватит жаловаться. Мы ведь уже тут. — Фрэнки растянулась на шезлонге между ними.
— Вчера мне снилась наша первая ночь в Семьдесят первом. — Барб закурила. — Я не вспоминала ее уже много лет.
— Мне недавно приснилось первое дежурство, когда привезли детей из приюта с ожогами от напалма, — сказала Этель.