Неужели так было всегда? Неужели мама всегда была лишь тенью женщины, которую на плаву держат только водка и лак для волос? Разве отец всегда был тираном, который считает, что имеет право контролировать каждое действие, каждую эмоцию в этом доме?
Или все разрушила смерть Финли?
Фрэнки не знала. Ее не было здесь два года, да и до этого она горевала о брате в одиночестве, пока просто не уехала во Вьетнам и не познала там новые, совершенно другие потери.
Фрэнки хотела уйти до того, как скажет что-то ужасное.
Родители смотрели на нее как на незваного гостя. Она оставила их в гостиной и вышла из дома, хлопнув дверью. Это была не она, а ее ярость, желание выпустить все наружу, и бороться с этим не было сил. На пляже, в сгущающейся темноте, она опустилась на колени в надежде, что шум прибоя ее успокоит.
Но он напомнил ей о Вьетнаме, о Финли и Джейми, обо всех павших.
Она кричала, пока не охрипла. Злость внутри только росла.
24 марта 1969 г.
Возвращение домой обернулось дерьмовым шоу. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я не чувствую себя собой.
Я все время злюсь. И обижаюсь. Родители со мной почти не разговаривают, друг с другом они говорят еще реже. Они и слышать не хотят о Вьетнаме.
Но это не самое страшное. Мне постоянно снятся кошмары, снится война. Я поднимаюсь посреди ночи, все тело болит.
Это потому, что тебя нет рядом. Я могу спать только в твоих объятиях.
Мечтаю о них, о твоем возвращении, только это и помогает держаться.
Скоро ты будешь здесь. Со мной. Я думаю о нас. О тебе. О доме. Где-нибудь за городом. Я хочу завести лошадей и собаку. И сад.
Возвращение оказалось совсем не таким, как я думала. Но это неважно. Важны только мы.
Одним прохладным вечером спустя две недели после возвращения Фрэнки сидела на террасе, поджав ноги и завернувшись в плед. На ней была рваная армейская футболка и мешковатые шорты. Одежда пахла плесенью, сыростью и пылью, но это странным образом успокаивало. Она потягивала холодный мартини и лениво смотрела по сторонам.
Она была дома, в своем саду, где скоро сиреневым цветом должна была распуститься джакаранда — садовники часами будут сгребать опавшие цветы. Этот двор словно застыл во времени, здесь ничего не менялось. Мир снаружи мог распадаться на части, но за этими стенами всегда царили тишина, спокойствие и коктейли. Может, поэтому люди и возводят стены — чтобы спрятаться и не видеть.
Последние несколько дней вся семья старательно проводила политику разрядки — о войне никто не говорил. Фрэнки ненавидела каждую секунду этого представления, стыд родителей словно раздевал ее догола, терпеть вечно она не сможет. Нужно было продержаться до возвращения Рая. Она не говорила с родителями о Рае и об их чувствах, она вообще ни о чем с ними не говорила. Только о погоде, еде и саде. Всегда нейтральные темы. Это был единственный способ держать себя в руках.
— Назову его «Побережье», — сказал папа, держа во рту сигарету и наливая «Манхэттен». — Или «Утес».
Фрэнки слушала, как отец говорит про работу, и делала вид, что ей интересно.
Она старалась как могла, старалась быть той, кого они растили, кого хотели видеть. Она не суетилась, почти всегда молчала, не вспоминала войну. Вела себя хорошо. Ее молчание их, похоже, нисколько не смущало.
В этом напускном спокойствии было что-то опасное. Словно каждое проглоченное слово медленно отравляло ее изнутри.
Она сосредоточилась на мартини. Уже втором. Пила и думала, что на войне могла бы убить за этот ледяной напиток.
Папа подошел к проигрывателю и поменял пластинку. Заиграли «Девочки из Калифорнии».
— Выключи это дерьмо, — прорычала Фрэнки.
Родители замерли и уставились на нее.
— Кем ты себя возомнила? — спросил папа.
Фрэнки резко поднялась.
Она чуть не прокричала: «Посмотри на меня! Это я».
— Я здесь, папа, — сказала она, голос дрожал. — Это я, твоя дочь, которая вернулась с войны.
Он повернулся к проигрывателю и занялся стопкой пластинок.
Фрэнки чувствовала, как внутри снова закипает ярость, переполняет ее, рвется наружу.
Она подошла к бару, схватила бутылку джина и, громко хлопнув дверью, направилась в спальню.