А «Иса» — здравствуйте, Иисус. Ну, «Бо» тоже вообще для посвященных. Сергей, во всяком случае последнее десятилетие, занимался лепкой: чайники в виде драконов, она их не видела вокруг — а стояли десятками; он был жадный, рассказывали зимние гости, организовали ему выставку-продажу, и — не вышло; не захотел расставаться. Значит, гороскопами теперь; где духовность, там и гороскопы. Сейчас бомж расцвечивал яркими красками биографический пунктир, перемежая проклятия женщинам с похвальбами немереным благосостоянием, которое, впрочем, всё куда-то делось (не без помощи женщин, в целом одной — жены — она умерла, когда изложение пошло по третьему кругу). Есть адвокат, надо только сходить в город, снять денег с банковской карты… Что из этого было правдой, ее не интересовало, самые дикие сюжеты могли иметь под собой сугубо фактическую канву, вопрос подачи материала. И обратно — с таким же успехом являться плодом страсти к сериалам. Другое она отметила вниманием: витки истории все настойчивей кренились в область отношений с женским полом. Темнеть даже не начинало.
Стоит ли традиционный ночлег добавочных трех часов диалога, уверенно могущего быть обозначенного как монолог, если пренебречь ее служебными репликами к подробностям его американской жизни (он настаивал на тамошнем гражданстве, синий паспорт, однако, не предъявлял) и сожалением о постигшем его горе (она упомянула о смерти своего мужа, вступая в свою очередь на преподанную скользкую почву мыльной оперы). Она колебалась.
Вдруг из головы она извлекла фразу. Как рыбу из пустого пруда на крючке без наживки. Весом примерно килограмм.
Я ничего не боюсь.
И встала.
— Я буду спать одна, — сообщила она. — На всякий случай, а то ты тут больно про баб растрынделся.
— А чего так? — он с радостью сбросил избывшие себя экивоки. — Теплей же… У меня такой хороший уголок, пошли поглядим!
— Я здесь всё знаю, — она уже двигалась от костра, по тропе. — Я спала там, — она указала вперед.
—
Они вернулись к костру; бомж следовал за ней, как пришитый. Она села, и:
— Иса — это не Сергей. — Всё было зримо, как светлый день.
— Да! — воскликнул бомж, осенённый той же ясностью. — Твой друг… умер.
Теперь она удивлялась, как могла не видеть с самого начала. Словно морок спал с глаз, как в мультфильме, «Джек — победитель великанов», какой-нибудь ненецкой сказке. Теперь это была просто свалка. Строения, подновляемые хозяином в процессе жизненных вроде бы незаметных трудов: цыганское поселение, опустошенное ментами. Заборы, сплетенные из корней и стволов, выпали фрагментами. В многолетнем гостевом вигваме, где имелись лежаки, печки, столы, легла углом крыша, придавив всё собой. Дальше! в устремлении скорей удостовериться; и вот — Сергеева берлога. Поспешавший позади бомж остолбенел.
— И Иса так жил?!.. Я не знал… Я к нему не заходил, — (есть у бродяг, асоциалов недоступная цивилам деликатность: обостренное чутье невидимых границ — так зимние гости не мыслили перейти черту, для поверхностного взгляда неощутимую: всеобщий бардак, — но: «хозяин отдыхает», и никто не ломанется по дури эти двадцать шагов, к нему постучаться). — Вот его рубашка валяется… Гороскопы… Да он такой аккуратный был! Да где он?! я б его спросил! обещал вернуться еще вчера…
Она тыкала палкой в угли. Сверху сгустились ветки сосен. «Иса жил здесь… — бубнил бомж. — Это друг его был. Он здесь был с ним зимой… Он ему всё завещал». Встала. Отошла к месту ночного ее туалета. Глубоко внизу очертил троллейбусную дорогу контур огней. Всего в нескольких метрах — прыгни, и там — вставали под склоном окна добротно человеческого жилья. Здесь — ограда покосилась, легла на веточно-хвойный покров. Она стала тащить до звона сухой ствол, где соприкасался с землей — уже сгнивший; Сергей был скуп на дрова, его строительный запас. Был ли здесь кто-нибудь летом? — ехали не к человеку — к месту; но последнее, что бы пришло в мозг искателям романтики, — что место не живет само по себе. Злобно, мстительно она выкручивала корягу из намотанной проволоки. Поволокла к костру.
— Нельзя хвойные, — испугался сосед, когда она обрушила добычу в очаг. — Искра, ты что?
— Я работаю на газоопасной работе, — процедила она.
— А то думай, — бомж, оправившийся от потрясения, реанимировал надежды. — У меня одеяла, крыша.
— Мне не нужно.
— Ну, холодно станет — приходи. Если что — спокойной ночи. Ты это, убери это, — он вынул длинный хвост из пламени, забросал ногами. — Рыбу ешь, я завтра куплю.
Подождала, пока уйдет в темноту, втащила обратно. Вскрытую консерву отодвинула ногой. Земляной уступ с куском сырой фанеры на нем предоставлял достаточно места, чтоб лечь. Раскатала спальник. Бомж вернулся формально переспросить, желает ли скрасить свое одиночество. Убрался. Она была благодарна ему за мгновенное безразличие.
Ветки сосен, темнота моря; его было не видно, но есть. Небо было туманным, дронов не пролетало. Войны не видно, но есть.