Вика задумчиво разливает чай, а потом размеренно перемешивает сахар в своей чашке. Ей немного неудобно за надписи, фотографии и гребанное печенье. Ей неудобно за то, что у нее все тихо и ровно. Обыкновенно. И за то, что она так легко отреклась от всего, что у нас было. Забыла.
А мне неудобно, что я стала этому свидетелем.
Мы запиваем это неудобство между собой чаем. Мы его проглатываем. И стараемся не замечать. Делать вид, что ничего не произошло. Мы все те же. И какая, собственно, разница, что в жизни каждой изменилось.
Но Вика светится. Сияет. Даже посреди ночи. От нее исходят волны счастья. Они наполняют ее изнутри. Меня – нет.
Я давлюсь горячим напитком, и мне жутко хочется закурить. Но по правилам я сдерживаюсь и не травлю ее восприимчивый организм никотином.
– Кого ждете? – спрашиваю, стараясь найти иное применение рукам.
Как и любая будущая мама, Вика с воодушевлением поддерживает предложенную тему.
– Мы не узнавали пол ребенка. Для нас это не имеет никакого значения.
Хорошее все-таки это местоимение «мы». Фундаментальное. За ним не маячит одиночество. Оно твердое и уверенное. За ним общность и единение.
– Но если родится девочка, назовем ее Аней.
Закатываю глаза к потолку.
– Господи, это так трогательно, – не смотря на мой неприкрытый сарказм, я с трудом сдерживаю умильную улыбку. – Спасибо, я тронута.
– Надеюсь, ты появишься на ее рождение, – тихо, и как будто между прочим, добавляет она. – Мне бы этого очень хотелось.
От ее наивной откровенности уже хочется не только курить, но и плакать. Что ей ответить? Не могу? Не могу, потому что вижу себя на ее месте? Свою извращенную проекцию. Или не могу, потому что не вижу. Даже представить не могу. И от этого еще хуже.
Не могу, потому что чужое счастье имеет стопроцентное попадание в собственное сердце? Находит в нем отклик. И отзывается тихой болью. Но с каждым ударом.
Мне бы уйти. Встать и уйти, пока это не стало невыносимым. Пока еще не поздно выбросить из головы представление о том, «Какэтобываетунормальныхлюдей».
«Какэтобываеткогдатебялюбят».
«Какэтобывает…».
– Вряд ли получится, – виновато улыбаюсь и встаю. – Столько дел еще.
Вика смотрит на меня снизу верх. Недоверчиво.
– Каких дел, Ань?
– Государственной важности.
Больше мне добавить нечего. И нечего рассказать. Так бывает, когда живешь в параллельных реальностях. Когда не хочешь портить чье-то кристально чистое существование своими дебильными проблемами.
Уже на пороге говорю:
– Береги себя.
И добавляю:
– Я была рада тебя повидать.
Она быстро пишет на листе бумаги телефон и протягивает мне.
– Если тебе вдруг что-то понадобится, позвони. Я и Тимур всегда готовы помочь. Знаешь, он ведь до сих пор простить себе не может, что тогда оставил тебя.
Легкомысленно отмахиваюсь.
– Что было, то прошло.
Складываю в несколько раз листок и бросаю его в сумку. Застегиваю молнию и нерешительно замираю, глядя в пространство между нами. Вика тоже останавливается. Несколько секунд мы смотрим друг-другу в глаза, а потом она стремительно меня обнимает. Прижимается всем телом, так что я чувствую ее какой-то сдобный запах. И мягкий, округлившийся живот. Чувствую, как ее шелковые волосы касаются шеи, когда она трется лбом о мое плечо.
– Будь осторожна, – выдыхает она мне в кожу. – Я боюсь за тебя.
Аккуратно ее отстраняю.
– Не иди на поводу у своего токсикоза. У меня все хорошо.
Вика коротко кивает. Соглашается. Не спорит. Но и не верит. Что не удивительно.
Про Алину она даже не спрашивает.
Когда я подхожу к машине, то обнаруживаю, что Романов спит. Тихо и спокойно. Чуть откинув голову на водительское сиденье. В такой расслабленной позе, что я начинаю завидовать. Его сну.
Молча смотрю на него сквозь лобовое стекло. И непроизвольно улыбаюсь. Просто от того, что мне еще ни разу не доводилось видеть его спящим. Беззащитным. Не опасным.
Это настолько пронзительная сцена, что она обязательно бы завоевала приз зрительских симпатий на каком-нибудь фестивале душевного кино.
Стараясь не шуметь, открываю дверь автомобиля и достаю из бардачка пистолет. Я не знаю, что он там есть. Но это единственное место, где можно хранить оружие, если не носить его с собой.
И не ошибаюсь. В моей ладони оказывается тяжелый внушительный ТТ. Медленно, задержав дыхание, прижимаю ствол к его виску. А потом наклоняюсь к самому уху и тихо говорю:
– Bang-Bang, – щелчок предохранителя смешивается с глухой тишиной ночи. Замирает и растворяется в темноте. – И ты покойник, Саша.
Наверное, так шутить не полагается. Да, и просто шутить с ним лучше не надо. Если нет особого желания покончить жизнь самоубийством. Но у каждого свои развлечения.
Он коротко вздыхает, и его губы изгибаются в слабой усмешке. Не двигается, ничего не говорит и не открывает глаз. Как будто ничего особенного не происходит. Ничего неожиданного. Ничего примечательного.
– Опусти пушку, и найди своим рукам более достойное применение, – голос после сна немного хриплый, но от этого не менее спокойный. Даже безразличный. Что меня слегка задевает. Ведь всему же должен быть предел. В том числе, похуизму.
