Я на автомате беру у нее карту. Чувствую пальцами, как в ладонь мне ложится еще и бумажный конверт. Я все еще не смотрю на нее. Я не смотрю, что у меня в руке. Я все еще жду ответа от него.
– Сегодня, – столько нежелания в его словах. Столько непривычки отчитываться за свой проведенный день. И все же сообщает. Пусть и с длительными многозначительными паузами. – Ждала завтра?
– Ты мог бы позвонить.
На этой фразе его терпение заканчивается. Лимит ответов для меня исчерпан.
– Если не позвонил, значит, не мог, – и это звучит, как прекращение дальнейшего разговора на заданную тему. Он смотрит на меня, чуть опустив голову. Его глаза неестественно блестят. В них отражается яркий свет парадного освещения холла. А до меня, наконец, доходит, что он не трезв.
Мы как-то одновременно приходим к этому выводу. Понимаю я, и понимает он, что понимаю я. Улыбается. С вызовом. И указывает на конверт.
– Тебе письмо. Может быть, предложение очередного делового сотрудничества, – если не прислушиваться, то почти ровно. Без намека на заинтересованность. Иронично. – Ты же только этим и занимаешься в последние дни. Поисками.
Сдержанно фыркаю.
– Неизвестно, чем ты занимаешься.
Но мой выпад остается без внимания.
– Читай.
То, что звучит в его голосе, те нотки и интонации. Они заставляют меня сделать шаг назад. Опустить руки. Отодвинуться. То, что я вижу в его глазах, не дает съязвить в ответ. И стирает улыбку с губ.
Рядом с ним, как на минном поле. Никогда не знаешь, какой шаг будет решающим – Следующий. Или через один. Рядом с ним даже не подозреваешь, что находишься в зоне опасности.
Я очень запоздало благодарю девушку-дежурную. И направляюсь к лифту. На ходу открываю конверт. Чувствую, что Романов идет за мной. Ждет, пока я поставлю его в известность по поводу содержимого.
Глаза лишь захватывают отдельные строки. Улавливают суть содержимого. Я останавливаюсь. Прямо посреди площадки с хромированными дверями лифтов. Я останавливаюсь. Замираю. И мне кажется падаю. Куда-то очень долго. И очень глубоко.
Неправда. Просто мир, как будто споткнулся. Притих. Потух. И разбился. А я осталась на месте. На том самом месте, что и была.
Я читаю с конца. Я читаю подпись «Женя».
Я читаю: «Ты можешь приехать?»
Я читаю: «Сердце. Остановилось. Сегодня ночью»
Я читаю: «Она. Тебя. Ждала».
Мне все еще не прочитать текст подряд. С самого начала. И до его подписи. Я выхватываю из него слова. Пустые слова, которые сами по себе ничего не значат. По отдельности. Если только их не сложить в полноценные фразы. Которые тут же понесут в себе смысл. Страшный смысл.
Так проще. Не все сразу. Умеренными дозами.
Чувствую, как грудь начинает сдавливать. То ли от крика. То ли от слез. Горло сжимает. Перехватывает. На пол летит сначала конверт, потом карта. Нащупываю рукой стенку и устало к ней прислоняюсь. Закрываю рот рукой. Закрываю глаза.
Значит, пока я была в клубе…
Пока я танцевала. Пила. Разговаривала с людьми, которые ничего не значат для меня. Пока тикали все эти минуты. Где-то. Кто-то. Ждал.
Я шиплю «Бл?дь». Или скулю. И до крови прикусываю нижнюю губу. Или прокусываю. Я не верю. Ищу в этом ошибку. Шутку. Что-то в этом духе. Я не желаю воспринимать ту реальность, что осталась на белом листе бумаги. На полу. Под ногами.
Больше не будет. Не будет солнечных глаз. Робкой улыбки. Теплых ладошек. Удивленно стучащего сердца. Не будет. Стучать. Больше. Никогда.
Все это проносится во мне очень быстро. И очень больно. Как вспышка молнии. Осознание. Понимание. Лишение. Словно вычеркнули. Вырезали. Одним махом. Из меня.
Это потом до меня доходит, что я ничего не отвечаю, когда Романов берет меня за плечи и что-то спрашивает. На повышенных тонах. А я прячу глаза. Еще не знаю, что делать. И где прятаться. Куда забиться. На какое-то время.
С силой сжимаю кулаки, чтобы не заорать. Во всю силу легких. До тех пор пока не охрипну. Пока не сорву голос. Слышу его «Что случилось?». Случилось. Что-то. На деле беззвучно открываю рот. Раз. Второй. Третий.
Это была не просто привязанность к больному ребенку. Не многолетняя. Не укрепленная годами. Не к своему ребенку. Другая. Бессознательная. Необъяснимая. Моя надежда. Мое спасение.
Говорю: «Херня какая-то». И эта херня повсеместно.
Отрываюсь от стены и делаю неуверенный шаг. Я говорю, что мне надо уйти. Одной. Мне это жизненно необходимо. Он смотрит на меня и не понимает, как со мной поступить. Отпустить или задержать. Он не знает, что делают в таких случаях. Наверное, это единственный случай, когда он не знает, что делать.
Я тоже не знаю. Не имею представления. Но делить с ним ничего не хочу. И так как будто четвертовали.
Убирает руки. Отпускает. Разрешает уйти.
Моя сумка, ключ, конверт – все остается валяться в холле. Я осторожно переступаю через брошенные вещи и направляюсь к выходу. Чтобы в темноте поймать такси. Сесть в салон. Прижаться лбом к холодному стеклу и закрыть глаза. Пересчитать удары сердца по пальцам. Чтобы как-то смириться. Подготовиться. Признать.
