Послушно, почти смиренно впитываю ее обвинения. Каждой клеточкой кожи. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Ее голос ледяной струей вливается мне в голову, донося суть сказанного до сознания.
– Но ты можешь все исправить, это в твоих силах.
Искусство подводить к главному. Совершенство в умении проводить переговоры. Дипломатия. Сквозь детали к основной идее. Даже на расстоянии чувствую, как она берет меня за руку, сжимает мою ладонь в тонких пальцах и ласково, непринужденно заставляет следовать по дороге своих мыслей. Своих убеждений. Своих замыслов. Осторожно, мягкими жестами отвлекает от сомнений, создает видимость единственно-правильного решения.
– Прими его предложение, – почувствовав брешь в моей обороне, настаивает она. – Уничтожь его. Отомсти за Морозова, за нас за всех. Ты же это умеешь. И у тебя все карты на руках. Потом мы уедем туда, где нас никто никогда не найдет. На любой материк мира, какой только скажешь.
Я молчу. Достаю из сумочки салфетки и тщательно вытираю влагу под глазами. Затем отсчитываю купюры и расплачиваюсь с водителем. Наличных почти не осталось. Прошу притормозить рядом с банкоматом и вновь ступаю острыми каблуками на серый асфальт.
Молчу.
Молчу.
Молчу.
– Где ты сейчас, Ань? – допытывается она. – Можешь приехать? Мы все обсудим. Пока тебя не было, я обо всем подумала. Кроме Романова, больше некому. И все зависит только от тебя. От твоего положительного ответа.
Приближаюсь к банкомату и вставляю в прорезь кредитную карту. Совершаю все необходимые манипуляции. Пока жду результата, согреваю замерзшие руки горячим дыханием, плечом удерживаю трубку у уха.
– Скажи хоть что-нибудь, – доносится из динамика. – Ты меня слышишь?
Когда на экране появляется сообщение и том, что на счете недостаточно средств, я роняю телефон. Ошибка. Это может быть только ошибкой.
– Аня! – кричит из телефона Алина. – Где ты? Да, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь?
Это мой личный счет и мои личные деньги. Никто не может ими распоряжаться и тратить их. Наследство. Неприкосновенная гарантия жизни, к которой я привыкла. Моя независимость, мой материальный фундамент. Моя уверенность в себе и в завтрашнем дне. Все же лелею надежду, что это ошибка. Но с этим мне предстоит разобраться завтра.
Я наклоняюсь и подбираю трубку. Прежде чем ответить ей, долго смотрю на голубой экран, загипнотизированная ярким свечением. Чтобы не зацикливаться на всех проблемах сразу, отвлекаюсь на вопросы и предложения Алины. Я концентрируюсь на них, стараясь не думать о том, что буду делать дальше. Пока я лишь знаю, чего точно делать не буду.
– Слышу, Алин, – тихо начинаю я, и она боязливо замолкает. – И хочу, чтобы ты меня послушала. Ты находишь это благородным, да? Месть и все-такое. Вендетта, кровь за кровь, – я произношу это нудным, безжизненным голосом, лишенным интонаций. Прислоняюсь спиной к холодной стене и устало продолжаю. – Может быть, ты готова на все, чтобы только восстановить справедливость или тебе просто не терпится умереть в свои двадцать три года, но не надо подписывать под это меня. Я жить хочу, понимаешь? Как минимум, еще лет двадцать. А все эти игры хорошим, как правило, не кончаются. Ты забыла, кто ты, девочка из детского дома? Против кого ты прешь? Кем себя считаешь?
Очевидные вещи. Прописные истины. Зачем я это говорю ей? Она и так все прекрасно знает, просто еще не способна оценить свои силы. Она до сих пор в статусе женщины его Превосходительства. До ее мозгов еще не дошло, что больше нет никакого статуса. Что больше нет защиты, что теперь каждый сам за себя. Точка.
– Если хочешь все свалить на меня, давай, я не буду против. Но, если честно, твои измышления по поводу моего отказа и его последствий, кажутся откровенно слабыми.
– Извини, – шепчет Алина, безнадежно пытаясь меня остановить. Поздно.
– Не извиняю, – рычу я в ответ и бросаю трубку.
Беда в том, что нам всегда необходимо найти виновных. Объект для своей ярости, ненависти, злости. Кого-то, на кого можно обрушить всю силу данных чувств. Не бывает ярости в пустоту. Это не эстетично. Не правильно. Это не приносит никакого морального удовлетворения. Злость, обида, непонимание помогает нам не утонуть в пустоте. Выжить после удара, найти в себе силы оправиться. Это как допинг. Укол адреналина. Стежок хлыста.
Я стою, прислонившись рукой к холодному металлу банкомата, и пытаюсь отдышаться. Привести в порядок пульс. Справиться с очередной порцией слез. Но веки уже начинает обжигать их горячее дыхание. Не получилось. Сорвалась. Даже тушь не выдерживает такого количества соленой воды. Растекается грязно-серыми разводами по щекам.
Я не подпускаю к себе панику. Держу ее на расстоянии вытянутой руки. Сохраняю лицо и вертикальное положение тела. Но у меня не очень хорошо это получается. Трудно держать плечи расправленными, когда на них наваливается слишком много. Трудно высоко держать подбородок и холодно усмехаться неприятностям. Чертовски трудно. И не каждому под силу.
