– Знаю-знаю, – усмехаюсь. Слишком спокойно. Мне действительно все равно, как это может быть. Так или по-другому. Уже все равно. По крайней мере, сейчас, а что будет потом, меня мало интересует.– Учту на будущее.
Мы стоим по разные стороны дивана, отвернувшись друг от друга. Он застегивает манжеты на рубашке, поправляет ворот, одергивает брюки. Щелкает браслетом часов. Приглаживает волосы.
– Учти, – короткий кивок в мою сторону. Короткий взгляд на обнаженные ноги. Самый обычный взгляд, какой можно увидеть у прохожего на улице. Холодный, как изморозь на окне. Равнодушный и безразличный. Все так, словно ничего не произошло. Совсем ничего. Встретились и разошлись, забыв имена и лица. До следующего раза. – Не хочешь ничего рассказать?
Нет, не хочу. Я хочу, чтобы ты ушел.
Оборачиваюсь, удивленно вскинув бровь. Удивленно – только в моем представлении. На такое простое движение мышц лица у меня уходят последние силы. Вряд ли из этого вышло что-то достойное.
– Например?
Беру кружку с журнального столика и допиваю остывший кофе. Зажимаю в зубах сигарету и чиркаю колесиком зажигалки. Проделываю это, все с тем же невозмутимым спокойствием. Сама не знаю, откуда у меня его столько взялось, но мы с Романовым явно могли бы посоревноваться на данном поприще.
– Например, что с тобой случилось.
Романов не спешит уходить. А я только и жду, когда за ним захлопнется дверь.
– Тебе интересно?
– Не особо.
– Вопрос исчерпан.
Делаю глубокую затяжку. Затем, психанув, резко тушу сигарету в хрустальной пепельнице. Горстка пепла рассыпается на прозрачной поверхности уродливым узором. Сколько еще это может продолжаться? Сколько еще можно вытягивать из меня нервы и наматывать их себе на кулак?
На следующее утро я получаю букет цветов. Алые розы сорта «Гран-При», с острыми шипами, плоскими бутонами и сладким запахом незримой насмешки. Главный приз. Бонус за проведенную ночь.
Алина сидит на широкой террасе загородного дома. Как всегда безупречно одетая, причесанная, с легким неброским макияжем. И плевать, что сейчас пять утра. Плевать, что туман только-только начал рассеиваться на склонах пологих холмов. И что утро едва наступило. Звенящее, прохладное утро.
Сейчас бы в теплую мягкую кровать с ворохом подушек. И так часов до двенадцати. Купаться в сладком глубоком сне. Но не спится. Опять не спится. Позволить себе разгуливать по пустому дому в одном халате – нельзя. Теперь нельзя. Когда вокруг столько охраны. Когда в любой момент могут заявиться нежданные гости. Для переговоров, для бесед, для предложений. Не тех предложений, к которым она привыкла в последнее время. Они никоим образом не касаются ее интимной жизни. Они не переступают порога ее спальни. И поделом. Нечего там делать.
Пальцы касаются висков. Замирают на секунду на холодной коже, чуть надавливают, а потом рука сама непроизвольно сжимается в кулак. Она прикуривает и наливает бокал коньяка. Смотрит в серо-голубую даль. Пристально смотрит. Как будто может там что-то увидеть. Нечто такое, что ее заинтересует. Вранье. Наглая ложь. Ее не волнуют красоты природы. Просто на свежем воздухе лучше думается, а взгляд приткнуть куда-то надо. Так почему бы не в горизонт.
Ротанговое кресло с мягкими сиденьями расслабляет. Она скидывает туфли на высоком каблуке и пристраивает ноги на низкие перила террасы. Делает глоток напитка. По всем правилам держит коньяк во рту несколько секунд и потом только глотает. Хорошо, хоть и без вкуса. Спиртное разливается по пищеводу. Согревает.
Надо бы собраться с мыслями. Или просто собрать их все в кулак, сжать и не давать больше расползаться, как непослушным котятам. Непривычное ощущение. Неправильное. Она вздыхает и неохотно поднимается. Время для релаксации закончено. Его вообще у нее нет, а уж тем более на такие вот минуты расслабления. Была б ее воля, она бы продлила сутки на несколько часов, запретила бы себе спать и занималась только тем, чем должна. Но иногда тело подводит ее, сдается и требует того, чего она дать не может. Отдыха. Даже не сна. Простого отдыха. Ей все это напоминает дикие танцы на разбитом стекле или горящих углях. Но отказываться и идти на попятную не в ее правилах. Вернее, она даже не видит для себя этой дороги. Обратной дороги. За спиной все равно нет. Ничего и никого. Остается продвигаться только вперед.
Она заходит в дом и поднимается по широкой лестнице. На ее пальце кольцо с крупным бриллиантом, Алина зажимает его большим пальцем и со всей силы царапает стену. На дубовых панелях остаются уродливые следы. Свежо-вспоротые борозды. И на это ей тоже плевать. Вполне возможно, что скоро дом не будет ей больше принадлежать. К тому же, ее никогда не тянуло к сохранению чего-либо. Ни своего, ни чужого. Тем более, чужого.
