После отмены рабства большинство черных работниц, не занятых в сельском хозяйстве, были вынуждены стать домашней прислугой. Их участь была столь же тяжелой, как их сестер–издольщиц и арендованных «преступниц», и несла на себе знакомый отпечаток рабства. Разумеется, само рабство иносказательно именовалось «домашним институтом», а рабов обозначали безобидным понятием «домашние слуги». Для бывших рабовладельцев «домашнее услужение», вероятно, было изысканным названием презренного занятия, почти не отличающегося от рабства. Черные женщины работали кухарками, няньками, горничными и делали всю работу по дому, в то время как белые женщины на Юге единодушно отвергали эти занятия. В других районах США белые женщины, работавшие домашней прислугой, как правило, недавно иммигрировали из Европы и, подобно своим сестрам — бывшим рабыням, были вынуждены браться за любую подвернувшуюся работу. Однако то, что черные женщины преимущественно работали домашней прислугой, не было простым пережитком рабства, обреченным с течением времени на исчезновение. Почти целое столетие даже едва заметная часть их не сможет найти работу вне домашнего услужения. История домашней работницы из штата Джорджия, рассказанная в 1912 году в журнале «Индепендент» нью–йоркским журналистом{226}, раскрывает тяжелейшее экономическое положение черной женщины как в предшествовавшие десятилетия, так и на многие последующие годы. Более двух третей черных женщин в ее родном городе были вынуждены наниматься кухарками, няньками, прачками, горничными, разносчицами и уборщицами, оказываясь, таким образом, в условиях «таких же плохих, если не худших, как во времена рабства»{227}.
Более 30 лет эта черная женщина была вынуждена жить в домах хозяев, на которых она работала по 14 часов в день. Свою собственную семью ей разрешали посещать, как правило, лишь один раз в две недели в послеобеденное время. Она была у своих белых хозяев «рабыней душой и телом»{228}. Ее всегда называла только по имени, никогда не добавляли при этом «миссис», а зачастую обращались как к «ниггеру», т. е. рабу{229}.
Одним из наиболее унизительных занятий в домашнем услужении на Юге — еще одно подтверждение его родства с рабством — было возрождение джимкроуизма[17], распространявшегося на черного слугу при любой встрече с белым человеком.
Домашняя работница из Джорджии вспоминала: «…Я ездила в трамваях и по железной дороге с белыми детьми… и могла сидеть там, где захочу, на передних местах или на задних. Если один белый, случалось, спрашивал другого: «Что делает здесь эта черномазая?» — и получал ответ: «Это нянька сидящих, перед ней белых детей», то немедленно восстанавливалось спокойствие. Пока я находилась в части трамвая или железнодорожном вагоне «только для белых» как служанка–рабыня, все было в порядке, но как только я оказывалась без белых детей, меня немедленно выкидывали на «места для черномазых» или в «вагон для цветных»»{230}.
С времен Реконструкции и по настоящее время черные женщины, работающие домашней прислугой, рассматривают насилие со стороны «хозяина дома» как одну из главных опасностей своей профессии. Они многократно становились жертвами насилия хозяев, что вынуждало их выбирать между подчинением домогательствам белых мужчин и беспросветной нищетой. Женщина из штата Джорджия, о которой идет рассказ, потеряла одно из мест работы потому, что «не разрешила мужу хозяйки целовать себя»{231}. Она рассказывает: «…Вскоре после того, как я начала работать кухаркой, он подошел, обнял меня и начал целовать, тогда я сказала, что со мной это не получится, и оттолкнула его. Я была еще молодой и недавно вышла замуж и не знала тогда того, что с тех пор жжет мой мозг и сердце: нравственность цветной женщины в этой части страны беззащитна»{232}.
Как и во времена рабства, черный мужчина, вставший на защиту своей сестры, дочери или жены, всегда мог получить за это наказание.
Домашняя работница из Джорджии вспоминала: «Когда мой муж пришел к оскорбившему меня белому человеку, тот обругал моего мужа, ударил его, а затем посадил под арест. Полиция оштрафовала моего мужа на 25 долларов»{233}.
После того как эта черная женщина подтвердила случившееся с ней под присягой, «старый судья посмотрел на нее и сказал: «Этот суд никогда не будет рассматривать свидетельство черномазой, противоречащее словам белого человека»»{234}.
