Цицерон не думал, что Сенат усомнится в том, что Катилина может тайно руководить назревающим вооруженным восстанием. Он ожидал скептицизма, но не явной оппозиции, а его ждала именно открытая оппозиция, когда он прочел полученные письма. Цицерон думал, что упоминание о Крассе заставит Сенат издать senatus consultum de re publica defendenda — декрет о военном положении, но Палата не согласилась со старшим консулом.
— Ты не должен был открывать письма до этого заседания, — резко сказал Катон. Его выбрали плебейским трибуном на следующий год, поэтому он имел право говорить.
— Но я открыл их при безупречных свидетелях.
— Все равно, — сказал Катул. — Ты узурпировал прерогативу Сената.
Все это время Катилина просто сидел. На его лице и в глазах поочередно отражались возмущение, спокойствие, невинность, недоумение, неверие.
Не в силах больше терпеть, Цицерон повернулся к нему.
— Луций Сергий Катилина, ты признаешь, что ты — главный зачинщик этих событий? — спросил он звенящим голосом.
— Нет, Марк Туллий Цицерон, не признаю.
— Есть ли кто-нибудь здесь, кто поддержит меня? — спросил старший консул, переводя взгляд с Красса на Цезаря, с Катула на Катона.
— Я предлагаю, — проговорил Красc после долгого молчания, — чтобы Палата попросила старшего консула всесторонне расследовать это дело. Если бы Этрурия восстала, это никого бы не удивило, Марк Туллий. Но когда даже твой коллега-консул уверяет, что все это розыгрыш, а потом объявляет, что он завтра возвращается на виллу в Кумы, — как ты можешь ожидать, что все мы впадем в панику?
И на этом закончили. Цицерон должен найти еще доказательства.
— Это Квинт Курий принес письма Марку Крассу, — сказала Фульвия Нобилиор на следующее утро, — но он не будет давать показания. Он очень боится.
— Ты с ним говорила?
— Да.
— Ты можешь назвать мне еще какие-нибудь имена, Фульвия?
— Я могу назвать тебе имена только друзей Курия.
— Кто они?
— Луций Кассий, как ты знаешь, Гай Корнелий и Луций Варгунтей, которых выгнали из Сената вместе с моим Курием.
Ее слова вдруг связались с фактом, похороненным где-то в подсознании Цицерона.
— Претор Лентул Сура — тоже его друг? — спросил он, вспомнив, как этот человек оскорблял его на выборах.
Да, Лентул Сура был одним из семидесяти с лишним сенаторов, изгнанных цензорами Попликолой и Клодианом! Даже несмотря на то, что он был консулом.
Но Фульвия ничего не знала о Лентуле Суре.
— Хотя иногда я вижу младшего Цетега — Гай Цетег, кажется? — с Луцием Кассием, — сказала она. — И еще Луция Статилия и Габиния по прозвищу Капитон, «большеголовый». Они не близкие друзья, учти, так что трудно сказать, принимают ли они участие в заговоре.
— А что слышно о восстании в Этрурии?
— Я только знаю, что Квинт Курий сказал — оно будет.
— Квинт Курий говорит, что восстание будет, — повторил Цицерон Теренции, когда та возвратилась, проводив Фульвию Нобилиор. — Катилина слишком умен для Рима, дорогая моя. Знала ли ты в своей жизни римлянина, который умел бы хранить секреты? Но куда бы я ни сунулся, мне везде чинят препоны. О, если бы я происходил из знатного рода! Если бы меня звали Лициний, или Фабий, или Цецилий, уже сейчас в Риме было бы введено военное положение, а Катилина был бы объявлен врагом народа. Но поскольку меня зовут Туллий и я из Арпина — родины Мария! — что бы я ни сказал, все впустую.
— Сдался, — подытожила Теренция.
Цицерон лишь печально взглянул на жену, но ничего не сказал. Потом вдруг хлопнул себя по бедрам:
— Но я должен попытаться снова!
— Ты отправил в Этрурию достаточно людей, чтобы что-нибудь разнюхать.
— Надо подумать. Но из писем явствует, что мятеж готовится не в городах. Что города будут захватывать с баз, расположенных вне городских стен.
— Из писем еще следует, что у них мало вооружения.
— Правда. Когда Помпей Магн был консулом и настаивал, что должны создаваться запасы оружия к северу от Рима, многим из нас эта идея не понравилась. Я признаю, что его арсеналы так же труднодоступны, как Нола, но если города восстают, то…
— До сих пор города не восставали. Они слишком боятся.
— В них очень много этрусков, а этруски ненавидят Рим.
— Это восстание — работа ветеранов Суллы.
— Которые не живут в городах.
— Именно.
— Так мне поднять снова этот вопрос в Сенате?
— Да, муж. Тебе терять нечего, так что попытайся опять.
