Красивое лицо Цезаря сохранило выражение легкого удивления, в проницательном взгляде голубых глаз с темным ободком не читалось ни сомнения, ни осуждения. Губы не скривились в усмешке. Но несколько секунд Цезарь молчал. Наконец он сказал:
– Да, Публий Клодий, я могу получить для тебя разрешение, но, боюсь, мы не успеем к этим выборам.
Клодий побелел:
– Почему? Это же так просто!
– А ты забыл, что твой шурин Целер – авгур? Он ведь отказался зарегистрировать твою кандидатуру на должность плебейского трибуна.
– О-о…
– Не отчаивайся, все будет хорошо. Тебе только надо подождать, когда Целер уедет в свою провинцию.
– Но я хотел быть плебейским трибуном в этом году!
– Я понимаю твое желание. Но это невозможно. – Цезарь помолчал и тихо добавил: – Нужна взятка, Клодий.
– Какая? – осторожно спросил он.
– Убеди молодого Куриона перестать болтать чепуху обо мне.
Клодий тут же протянул руку.
– Сделано! – заверил он.
– Отлично!
– Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно, Цезарь?
– Только твоя благодарность, Клодий. Я думаю, ты будешь очень хорошим плебейским трибуном, потому что ты – не такой вертопрах, чтобы не знать силу закона.
И Цезарь отвернулся, улыбаясь.
Естественно, Фульвия ждала неподалеку.
– Ничего нельзя сделать, пока Целер не уедет в провинцию, – сообщил ей Клодий.
Она обняла его за талию и страстно поцеловала, шокируя свидетелей их встречи.
– Он прав, – согласилась она. – Мне нравится Цезарь, Публий Клодий! Он напоминает мне дикого зверя, притворяющегося ручным. Какой бы демагог из него получился!
Клодий почувствовал приступ ревности.
– Забудь Цезаря, женщина! – рявкнул он. – Помни, ты – моя жена! Я – единственный, кто будет великим демагогом!
В календы квинтилия, за девять дней до курульных выборов, Метелл Целер созвал сенат обсудить распределение консульских провинций.
– Марк Кальпурний Бибул хочет сделать заявление, – сообщил он переполненному сенату. – Я предоставляю ему слово.
В окружении
– Благодарю, старший консул. Мои уважаемые коллеги-сенаторы, я хочу рассказать вам историю про моего хорошего друга, всадника Публия Сервилия, который происходит не из патрицианской ветви этой знатной семьи, но имеет общих предков с Публием Сервилием Ватией Исаврийским. Сейчас у Публия Сервилия имущественный ценз в четыреста тысяч сестерциев, но его доход целиком зависит от небольшого виноградника в Фалернской области. Виноградник так славится качеством вина, что Публий Сервилий уже в течение нескольких лет запасает это вино, чтобы потом продавать по баснословной цене по всему миру. Говорят, что и царь Тигран, и царь Митридат покупали это вино, а парфянский царь Фраат покупает до сих пор. Вероятно, царь Тигран тоже. Тем более что Гней Помпей, ошибочно называющий себя «Великим», самовольно простил этому царю его правонарушения – от имени Рима! – и даже позволил сохранить основную долю дохода.
Бибул помолчал, окинул всех взглядом. Сенаторы сидели тихо, на задних скамьях никто даже не дремал. Катул был прав: рассказывай им историю, и они не уснут, а будут слушать, как дети слушают нянину сказку. Цезарь сидел, как всегда, прямо, с выражением нарочитого интереса на лице – трюк, говоривший всем, кто видел Цезаря, что на самом деле ему скучно, но он слишком хорошо воспитан, чтобы показать это.
– Очень хорошо, у нас есть Публий Сервилий, уважаемый всадник, который владеет небольшим, но весьма ценным виноградником. Вчера он был всадником с имущественным цензом в четыреста тысяч сестерциев. Сегодня он – бедный человек. Но как это возможно? Как может человек так внезапно потерять доход? Неужто у Публия Сервилия были долги? Нет, конечно. Он умер? Нет, конечно. Была война в Кампании, о которой нам никто не сказал? Нет, конечно. Тогда пожар? Нет, конечно. Восстали рабы? Нет, конечно. Может быть, небрежный винодел? Нет, конечно.
Теперь слушатели были у него в руках. Все, кроме Цезаря. Бибул поднялся на цыпочки и заговорил громче:
