Женщины Цезаря полностью

Мне бы хотелось верить Цицерону, но я ему не верю. Особенно когда он пишет, размышляя о событиях, которые сильно повлияли на его dignitas. Как все политики и юристы от начала мира, Цицерон искусно манипулировал фактами, выставляя себя в выгодном свете. Сколько ни читаешь pro Rabirio perduellionis, невозможно найти конкретное указание на то, что же происходило в действительности, не говоря уже о том, когда это случилось. Кроме того, ситуация осложняется двумя факторами. Во-первых, в дошедшем до нас тексте речи имеются пропуски; во-вторых, нет ясности, сколько слушаний было на самом деле.

Несмотря на протесты Цицерона, сохранившиеся в других источниках, речь pro Rabirio нельзя назвать великой. Если читать ее после речей Цицерона против Катилины, она выглядит бледно. Завершить собрание своих консульских речей выступлением в защиту Рабирия значило бы для Цицерона признать перед всем Римом, что суд над Рабирием послужил страшным намеком: ни один человек, который казнил римских граждан без суда, не защищен от законного возмездия. Когда Цицерон писал Аттику в июне 60 г. до н. э., бывший консул уже начинал испытывать страх перед обвинением Публия Клодия. Речи Цицерона-консула выглядели бы в издании Аттика намного эффектнее, если бы они заканчивались четырьмя блестящими выступлениями против Катилины. Память людская коротка. Никто не знал этого лучше, чем Цицерон, который рассчитывал на это каждый раз, защищая в суде негодяя. Все его труды, предпринятые после года консульства, показывают, что Цицерон был намерен продемонстрировать современникам и потомкам лишь одно: да, его действия против Катилины воистину спасли Республику; он, Цицерон, по праву носит титул отец отечества. Таким образом, у меня есть основания считать, что Цицерон переставил местами речи 63 г. до н. э., чтобы похоронить дело Рабирия в относительной безвестности, не позволив затмить блеска его борьбы с Катилиной и выставить на первый план незаконные казни, которые были совершены пятого декабря.

Есть люди, которые очень не любят исторические романы. Однако для тех, кто интересуется историей, такие книги могут быть весьма полезны – при условии, что автор тщательно ознакомился с реалиями того периода, о котором он пишет. Возможно, А. Дж. Гринидж значительно глубже изучил римские законы времен Цицерона. И я не могу соревноваться с Лили Росс Тейлор в знании правил голосования в комициях Римской республики. Однако я провела собственные научные изыскания. Тринадцать лет до начала работы над первой книгой цикла – «Первый Человек в Риме» – и до сих пор, без перерыва (что порой побуждает меня переписать первые книги заново), я вела и веду исследования в одном и том же направлении, перечитывая все касающееся моей темы, от древних источников до работ современных авторов. Я делаю собственные выводы, но и не игнорирую мнение историков.

Обычно романист работает, исходя из простой предпосылки: сюжет должен иметь логику. Это не так легко. Характеры всех исторических персонажей нужно сделать достоверными – как с точки зрения истории, так и с точки зрения психологии. Например, ни в одном из древних источников не говорится о чудачествах Цезаря, несмотря на щегольские туники с длинными рукавами, которые он носил в молодости. О нем писали как о человеке, который всегда поступает в высшей степени разумно и обоснованно. Суд над Рабирием похож если не на каприз, то, по крайней мере, на чистое озорство со стороны Цезаря. Или же свидетельствует о даре предвидения, если, как полагают некоторые историки, был устроен для того, чтобы предупредить Цицерона, куда senatus consultum ultimum может завести старшего консула и сенат. Я не согласна с такой точкой зрения. Цезарь был гением – да, но не провидцем. Он действовал в соответствии с обстановкой.

Проблема заключается в том, что наши интерпретации исторических событий бывают неверны, поскольку нам все известно наперед. Глядя на прошлое из будущего, мы знаем то, чего люди, действующие в данный момент, знать не могут. Мы видим, как современные политики слепо бросаются от одного решения к другому, несмотря на все разумные советы и способность анализировать. Государственные деятели наделены определенной проницательностью, но даже самые великие из них не могут заглянуть в будущее. Действительно, средний политик зрит не дальше следующих выборов. Особенно справедливо это утверждение по отношению к политикам поздней Римской республики. Они жили в атмосфере постоянных войн, в их распоряжении был только год, за который они должны были успеть совершить нечто, чтобы войти в историю. Они подвергались внезапным репрессиям со стороны своих политических противников, а отсутствие полноценных политических партий не давало возможности строить даже краткосрочные планы. Отдельные политики пытались планировать на годы вперед, но зачастую их сторонники выступали против того, что казалось им узурпацией прав и идей других людей.