Хотя здесь приведен лишь краткий обзор института регентства у каракитаев, нельзя недооценивать его влияние на государственные дела. И Бартольд, и Клиффорд Эдмунд Босворт предполагают, что к началу нашествия Чингисхана в Центральную Азию империя каракитаев «была ослаблена продолжительным периодом женского регентства» [Bosworth 1968: 189]; в том же плане высказывается Бартольд [Barthold 1956–1963,1:105]. Однако, как представляется, поиск причин упадка Западного Ляо не может основываться на предвзятом представлении о неспособности женщин к правлению. На самом деле, источники свидетельствуют об обратном: во-первых, женщины избирались в качестве наследниц престола своими предшественниками; во-вторых, они активно участвовали в развитии империи, выступая в качестве правительниц, способных полноценно вести переговоры и воевать с соседями. Наконец, после убийства последней императрицы в 1177 году империя не распалась, а продолжала оставаться крупнейшим государственным образованием в Центральной Азии еще немногим более сорока лет, вплоть до завоевания ее Чингисханом во втором десятилетии XIII века.
Высокий статус, приобретенный Туркан-хатун в Государстве Хорезмшахов, по-видимому, объяснялся географической близостью и тесными вассальными отношениями между Каракитаем и этой мусульманской державой [Jackson 1998: 190; Rachewiltz 1994,1: 373; Thackston 1998: 185; Rachewiltz 2004: § 169]. Западная Ляо была важнейшей политической силой в Центральной Азии, и она не утратила своей кочевой традиции женского правления, ни когда первоначально господствовала в Северном Китае, ни когда переместилась на запад. Культурная близость к кочевой среде степей могла не только вдохновить такие соседние тюркские государства, как Хорезм, но и стать моделью при завоевании монголами этих территорий. Приход к власти таких монгольских женщин, как Дорегене-хатун, политическая активность Сорхахтани-беки и правление Огул-Гаймыш и Оргины-хатун, которые мы исследуем позже, — все они нашли в Каракитае подходящий прецедент, чтобы узаконить свое право на правление не только в глазах монголов, но и среди их подданных. Традиция женского регентства не ограничилась Центральной Азией, а распространилась, благодаря монгольскому завоеванию, и на более далекие территории. Это, как я полагаю, послужило причиной появления женщин-правительниц не только на западе, на Среднем Востоке, как мы видели выше, но и на юге — в Индии [Jackson 1998:181–197].
Институт, не приносящий никакой пользы, не может быть устойчивым в трудные времена и не будет позаимствован другими государствами. Женщины-правительницы в Каракитае, похоже, не были ни причиной, ни признаком упадка, как предполагали Бартольд и Босворт. Напротив, их правление, похоже, сохраняло преемственность после их предшественников-мужчин, в результате чего эта традиция была распространена на другие кочевые или полукочевые империи. Возможно, именно в кочевничестве кроется ключ к пониманию практики и институционализации женского правления. Виттфогель говорит: «открытое правление женщин… вполне может отражать старую традицию Чэн Тянь — традицию, которая нашла свое выражение во всех кочевых империях»: империи Ляо, которая с новой силой заявила о себе в «черных» династиях Чэн Тянь — Хси Ляо и Кермане [Wittfogel, Feng 1949: 672]. Эта «традиция», существовавшая на зачаточном уровне в доимперской Монголии и затем институционализированная Каракитаем, как представляется, послужила образцом, который впоследствии был принят монголами в качестве обычной практики преемственности своих лидеров. В следующей главе мы рассмотрим материализацию женского правления в Монгольской империи в решающие годы ее развития.
