(2) Получила она превосходство и во времена благодати [воплощения и смерти Сына Божия]… В Писании не сказано, чтобы какой-нибудь муж страстям Господним пытался воспрепятствовать, но сказано о жене – супруге Пилатовой, старавшейся удержать мужа от столь великого нечестия…66 Так и, воскресши, Господь явился сперва одной из жен, Марии Магдалине. <…>
(3) То же и во славе небесной, ибо владычествует в той стране не муж безгрешный, но жена безгрешная – Царица Небесная. Никакой праведный муж не превыше ангелов и всех горних воинств, но только жена праведная; и потому никакой праведный муж такой власти в небесных чертогах не имеет, как жена праведная – Дева Пречистая. Так превосходство женского пола явлено в лице Пресвятой Богородицы и по величию, и по достоинству, и по могуществу. Все сие должно побудить женский пол любить Бога… и устранять от себя всякое зло…»67
Даже Тертуллиан смягчает формулировки, когда апеллирует исключительно к женщинам. Осуждая женский пол за суетное пристрастие к румянам и белилам, он тем не менее называет своих читательниц «знаменитыми служительницами Бога живого, любезнейшими во Христе сестрами»68.
Два образа-символа – легкомысленная соблазнительница Ева и непорочная Дева Мария – были очень удобны для пропагандистских целей церкви, воплощая собой противоположные этические начала. В целом отношение к женщине со стороны духовенства мало чем отличалось от мирских воззрений. Необходимость подчинения мужской воле оправдывалась моральной и физической слабостью женщин, их умственным несовершенством. В то же время признавалось, что женщина обладает собственным «я», отдельным от личности мужа, наделена душой и является носительницей определенных прав и обязанностей. Как видим, тогдашние взгляды можно назвать относительно либеральными, особенно в сравнении с теми, что проводил в XVIII веке Блэкстон. Брак средневековые мыслители рассматривали как благо: он есть установленное Христом таинство, а женщина создана мужчине в помощницы как «часть природной интенции, направленной на порождение»69 (слова Фомы Аквинского), хотя «мужчина является началом и целью женщины подобно тому, как Бог является началом и целью всего сотворенного»70.
В светской лирике рыцарей-труверов возлюбленная описывается в приподнято-романтическом и одновременно чуть ироничном ключе. «Ей равной в целом свете нет»71, она несказанно хороша собой и добродетельна. «Приятна речь ее и нежен взор, / И легок шаг, и обхожденье мило, / Во мне она зажгла страстей костер, / И сердце мне навеки опалила»72. О своем чувстве к недосягаемой даме один такой поэт говорит: «Но право, как смешны мои мечты! / Капризное дитя, – ни дать ни взять, – / Что тщится с недоступной высоты / Звезду красы невиданной достать»73. Преданный почитатель своей «госпожи», лирический герой готов «служить ей безупречно и вечно обожать»74. Наряду с воспеванием возвышенной любви встречаются в такой литературе и наставления практического свойства, касающиеся галантных манер. «Не до́лжно рыцарю ругаться / И словом грязным забавляться. / С почтеньем к дамам относись / И помогать им не ленись», – читаем в знаменитой поэме XIII века «Роман о Розе»75.
Совсем иной жанр – грубоватые фаблио, являющиеся достоянием уже не элитарной, а массовой городской культуры. Многие из них посвящены адюльтерным сюжетам, причем жены вилланов и ремесленников изображаются коварными, похотливыми изменницами, которые напропалую обманывают своих мужей с клириками, вагантами, подмастерьями… – и почти всегда благополучно выпутываются.
