Сегодня для нас привычны романтические (и в перспективе, возможно, перетекающие в супружеские) отношения, основанные на свободном выборе и обоюдной симпатии. Средневековое общество было устроено иначе: ни социальных институтов, ни обычаев, способствующих «браку по любви», попросту не существовало. Случалось, конечно, что родители прислушивались к желанию детей, но в целом личная привязанность не была достаточной причиной для вступления в брак. Официальная церковь допускала брак лишь с двумя целями: для производства потомства и во избежание греха блудодеяния (читай: не освященных венчанием половых связей). Богослов XII века Петр Ломбардский помимо этого указывает еще три «уважительных» мотива: примирение враждующих семей, накопление богатства и, наконец, нечто близкое к любовным чувствам – очарование красотой.
Несмотря на все сказанное, многие средневековые браки складывались удачно, перерастая в прочные сердечные союзы. Проповедник XV века Бернардин Сиенский, увещевая братьев по вере, говорит, что «главное украшение дома» и «самое в нем полезное» – это «красивая, рослая супружница, которая разумна, добродетельна, умеренна и чадородна. <…> Женщина с готовностью принимается за все, в чем есть нужда. Будучи беременна, она несет все тяготы своего положения; она терпит жестокие муки во время родов; на ней лежат труды по воспитанию и обучению детей; печется она и о муже, если он захворал или имеет в чем нужду».
Неженатый мужчина, убежден Бернардин, обречен на полнейшую бытовую неустроенность. Некому заниматься его домом и следить за хозяйством. Воробьи и мыши пожрали его зерно. Сосуды с растительным маслом треснули и потекли; обручи винных бочек лопнули, а вино превратилось в уксус или заплесневело. Спит такой холостяк в «канаве» (углублении, проделанном в кровати его телом), поскольку постель никогда не встряхивают и не перестилают, а простыни не меняют, пока они не порвутся от старости. «То же и в комнате, где он ест. На полу валяются дынные корки, кости, объедки и всякий сор, который бросают со стола и никогда не выметают». Скатерть служит до тех пор, пока не истлеет. «Тарелки он почти не моет; их лижет и очищает своим языком собака. А кухонные горшки – вы только посмотрите, до чего они засалены! Как, спрашиваю я вас, живет этот человек? Как скотина!» (В этом месте проповеди Бернардин решил предостеречь своих слушательниц, чтобы они не впали в грех в гордыни, и потому строго добавил: «Женщины, склоните головы!»)49
Величайший средневековый теолог Фома Аквинский писал, что «плотское соитие даже у животных рождает нежную приязнь»50, а «главной причиной, по которой человек любит свою жену, является телесное соединение с нею»51. Залог «величайшей приязни»52 между мужем и женой – совместная забота о хозяйстве, добродетельность обоих супругов и удовольствие от полового общения53. Современник и друг Аквината святой Бонавентура замечает: «В браке… царит взаимная любовь, а значит, взаимная привязанность, а значит, нераздельность. <…> Ибо есть нечто чудесное в том, что одна женщина мужчине несравненно угоднее и милее всех прочих»54. Средневековый человек редко вступал в брак по любви, но нередко находил любовь в браке.
Горы книг и статей написаны о специфической двойственности средневекового отношения к слабому полу. Женщину одновременно возводили на пьедестал и клеймили как средоточие всех пороков. Проповедники на все лады препарировали историю о соблазнительнице Еве и вместе с тем возвели в культ поклонения Деве Марии. Та же полярность была выражена в мирской культуре: с одной стороны – куртуазная лирика трубадуров, труверов и миннезингеров, с другой – скабрезные фаблио, где женщинам отводилась самая неблаговидная роль.
В кругах духовенства мизогиния существовала с самого зарождения церкви. В немалой степени эти воззрения явились реакцией на либертинизм и бездуховность верхушки римского общества. Наблюдая такое развращение нравов, правоверные христиане в ужасе отворачивались от всего, что связано с чувственностью, плотским наслаждением и женским полом, – и в этом пункте стоики и гностики были солидарны с представителями новой религии. Все они проповедовали строгий аскетизм, что было созвучно эсхатологическим настроениям раннего христианства, жившего ожиданием второго пришествия. «Время уже коротко», – напоминает единоверцам апостол Павел55. «Мы обременительны миру, – полтора века спустя пишет Тертуллиан, словно предвосхищая демографическую концепцию нулевого прироста населения, – нам едва хватает средств к существованию, и нужда стала сильнее… Действительно, зараза, голод, войны, гибель городов при землетрясениях должны считаться лекарством, словно подрезание разросшегося человеческого рода»56. К чему верующему обременять себя детьми? В Судный день они будут ему «в великую тягость». Мысль «жениться для потомства» и ради желания иметь детей, «желания иногда весьма горького», не приличествует христианину57.
