Уже не только Нюрка, но и остальные девушки, солдаты и люди, стоявшие в очередях, говорили об этом, и даже радио своим властным голосом вещало о злодеяниях врачей.
Галька стала присматриваться к хозяину. Может и правда совесть его нечиста. Иначе, отчего бы ему день ото дня пасмурнеть, закрадывалось в неё подозрение, когда смотрела она на крупные руки его, которые, как говорили, подобно той бабке, оторвавшей от неё ж и в о е, кромсали людей, а полные губы изгибались в ту секунду в насмешливой улыбке, а на носу с горбинкой появлялись крупные капли пота, так он усердно трудился во славу Смерти!
И взрослевшая Ирочка становилась чужой Гальке. Это уже была не похожая на её покойную сестричку-покойницу, малышка, а девочка с вытянутым в длину лицом, с курчавыми волосами, с отцовским, с горбинкой, носом и тёмными печальными глазами. Подрастая, она всё больше походила на людей их заносчивого племени. Теперь Галька различала «их».
Страсти вокруг дела врачей – «убийц в белых халатах» – накалялись. Гальке было стыдно ходить по улице не только с девочкой, но и самой: ей так и казалось, что люди показывают на неё пальцем и всем известно, к о м у она прислуживает.
И она возненавидела их за всё – за хлеб, который зарабатывала у них, за угол, в котором жила, за их голоса, гортанные, как и у проклятого, тоже нерусского Гришки, за некурносость носов и за руки хозяина – руки палача, которыми он убивал.
Она ушла от них, забрав свои пожитки, и только внезапно вздрогнула, когда к ней плача, крича и цепляясь, бежала ничего не знающая и не понимающая Ирочка. «Нечего её жалеть, – успокаивала она себя, – подрастёт, такая же будет!»
– Всё, больше у жидов (она стала называть их так же как и другие) не служу! – похвалялась она тем же вечером в парке.
Стала Галька дворником, получила комнату в полуподвале, именовавшемся почему-то цокольным этажом, вызвала из деревни мать. Та, несмотря на годы, начала работать в том же домоуправлении уборщицей. Денег не хватало, и Галька устроилась на подработку в химическую лабораторию, убирать. Там-то она и пристрастилась к дармовому спирту. Оказалось, что пить было не просто хорошо, а здорово! Приходило веселье, какого трезвой она никогда и не испытывала. Опять таки жизненные проблемы – нехватка денег; ссоры с матерью; противная дворницкая работа, особенно зимой с тяжеленным ломом или осенью в листопад; тоска по надёжному постоянному мужчине – виделись элементарными и решаемыми… Она напивалась до полубессознательного состояния и иногда, когда не могла дойти до дому, ночевала (в зависимости от времени года) на скамейках или по подъездам. Дома мать поколачивала её за это, плакала, угрожала, умоляла бросить. Глядя на старуху либо бессмысленно-пьяным взором, либо сердито-злой в похмелье, Галька обещала и крестилась на образок Николая Чудотворца в углу, зная, что лжёт, что не бросит никогда. Потому что перестать пить стало для неё равнозначно тому, чтобы перестать жить.
Были у неё и мужчины, но в пьяном забытьи оказывались они для неё на одно лицо, наверное, так же, как и она для них.
Безостановочно шли дни, летели годы. И было ей и тридцать лет, и сорок…
После того, как пришлось ей побывать в милиции, в вытрезвителе, пить она стала несколько по-иному. Меньшими дозами, но чаще, для поддержания тонуса, приятности.
Из крепкой, круглолицей и румянощёкой девушки превратилась она в крупнотелую, лицом одутловатую, с большими красными руками женщину, горланящую в компаниях песни и заливавшуюся жалостливыми слезами.
Дома слепнувшая мать продолжала ворчать, обзывая старевшую дочь пьянью и рванью. Галька же в ответ на оскорбления брюзжала, что это мать ей жизнь испоганила и что если бы не старуха, то давно уж бы обзавелась она семьёй – и мужем и детьми…
Подчас Гальке становилось жаль плачущей старухи, но она тут же себе твердила: «Сама виновата, оскорбляет. Правда ведь без неё бы я б точно устроилась». В пьяном чаду она то ли забыла, то ли даже для самой себя делала вид, что не помнила о своей бесплодности, о своём не родившемся, вырванном из неё ребёнке… Весь мир был виноват, что плохо жилось ей. В первую очередь, конечно, старухи: и мать, и та усатая ведьма-абортмахерша; мужчины, что всегда бросали её – все, начиная с подлеца Гришки; евреи, и уж первыми – её бывшие хозяева, зачем не дали тогда умереть, чтоб не мучалась; и все остальные, кто жил на этой земле в одно время с ней…
Подработка в лаборатории закончилась, и выпивку приходилось доставать самой. И тогда Галька стала понемногу подворовывать из материной пенсии. Старуха, кроме того, что слепла, так ещё и память теряла, потому недостающих денег хваталась не сразу. А когда и обнаруживала недостачу, то Галька уверяла, что это сама мать либо по рассеянности где-то потеряла, либо куда-то спрятала и не может найти.
Чтоб легче было прожить, устроилась Галька в ресторан, на кухню, зеленщицей, где и смотрела каждый вечер на приходящую публику. Это было почище, чем в кино, которое она и вовсе забросила.
