«Я и так есть, – сказала она в радиопередаче, – я выжила, и теперь мой долг рассказать о тех, кого больше нет, кто погиб во имя победы, во имя мира. Мы не должны забывать, как тяжело дается мир, как трудно и какую цену за него приходится платить. Но бороться необходимо, и не жаль заплатить любую цену, потому что если нет мира, то нет ничего».
Новых книг почему-то не выходило, Надя ждала-ждала, а потом увлеклась химией и охладела к художественной литературе, и забыла про Лидию Грайворонскую.
Только через много лет, уже взрослой женщиной, наткнулась в старой подшивке «Огонька» на интервью с Грайворонской по случаю Дня Победы. Лидия рассказывала, как в отпуске ездила на родину своей однополчанки, погибшей в бою, собирала о ней материал и теперь пишет биографическую повесть. Кроме того, одной московской школе присвоено имя Грайворонского, и Лидия вместе с пионерами создает там музей Ивана Ильича. В планах у нее еще серия очерков о боевых подругах и новая книга воспоминаний о покойном муже. Недавно ей посчастливилось стать членом Советского комитета защиты мира, там тоже предстоит много работы.
Надя перелистнула страницы и вздохнула: больше года прошло с выхода интервью, а новой повести все нет…
– Я думала, она давно умерла, – сказала Надежда Георгиевна.
– Нет, жива-здорова.
– Но почему тогда больше нигде не появляется?
Дима нахмурился:
– Она никогда не говорила, почему ее отовсюду вычеркнули. Может быть, написала что-то не то или упомянула большого партийного деятеля не в том контексте. Сами знаете, у нас немного надо, чтобы впасть в немилость.
– Это да… Но я в детстве читала ее книги, и там такой коммунизм, что лучше не придумаешь.
Шевелев пожал плечами:
– И все же что-то произошло. Вася рассказывал, что, когда он был маленьким, они жили в Москве, в высотке на площади Восстания, мама работала заведующей библиотекой ВПШ, и вдруг раз – очутилась в Ленинграде, только уже не в просторной сталинской квартире, а в тесной «распашонке» и на должности обычного библиотекаря в районном книгохранилище через дорогу.
Надежда Георгиевна присвистнула. Кого-то обидела Лидия Грайворонская из сильных мира сего…
– Самое интересное, что она не пала духом, – продолжал Дима, – в библиотеке своей вечно устраивает какие-то мероприятия, посиделки, а по вечерам продолжает писать книги, хоть никто их не хочет публиковать. Ирония судьбы – у нас обычно авторы антисоветское всякое в стол пишут, а тетя Лида наоборот, и, строго говоря, не в стол, а в шкаф. Я видел, у нее там уже целая секция заполнена.
– Надо же…
– Она пишет о своих боевых товарищах. Что-то сама помнит, а вообще ведет мощнейшую переписку, как будто не тетя Лида, а целый историко-архивный институт. Вася смеялся, что у нее ползарплаты стабильно идет на почтовые расходы. В общем, суперклассная тетка! Или вы тоже побоитесь ее в школу приглашать?
– Почему тоже?
– Ну мы с Васей как-то перед Днем Победы предложили директору организовать встречу с Лидией Грайворонской, он сначала вроде бы воодушевился, а потом послал нас с нашими инициативами куда подальше.
– Слушай, но я же спрашивала Васю, то есть Василия Ивановича, и он сказал, что не имеет к Грайворонскому никакого отношения.
Дима засмеялся:
– Так и есть. Он же родился через семнадцать лет после смерти героя, так что притязать на отцовство было бы довольно дерзко с его стороны.
– Мог бы хоть сказать, кто его мама.
– Ну, тетя Надя, тут такое дело… – Дима взглянул на Аню и скорчил чопорную гримаску, – тетя Лида его родила сама.
– Все-все.
Надежда Георгиевна быстро приложила палец к губам. Бедный Вася! Она хоть никогда не видела своего отца, но знает, кто он был, а Грайворонский мало того, что понятия не имеет, так еще и вынужден жить под фамилией чужого мужчины. Разумеется, его выводят из себя вопросы про родственные связи. Вот если бы она спросила про Лидию Грайворонскую… А почему, кстати, она не спросила? Да очень просто! Имя Ивана Ильича Грайворонского до сих пор на слуху, в его честь называют улицы и предприятия, московская школа имени Грайворонского считается эталоном среднего образования, Ивану Ильичу установлены памятники, мемориальные доски, его портрет есть в учебнике истории. О нем помнят, хоть он давно умер, а живая вдова – забыта, и забыта настолько прочно, что Надежда Георгиевна не вспомнила о ней ни разу до сегодняшнего разговора с Димой. Будто и не зачитывалась ее книжками.
Дима наконец ушел, оставив Надежду Георгиевну в полном смятении. Невозможно поверить, что этот честный, открытый парень – убийца! Это абсурд, и дура она, что мучается подозрениями, которые ни на чем не основаны. Дима честно отвечал, не отводил взгляда, не мямлил, не краснел, не возмущался, как-де она смеет задавать подобные вопросы, то есть производил впечатление говорящего правду человека.
Только вот странно, сто лет его было не слышно, не видно, а как только тетя Надя стала заседательницей, вмиг приперся! Совпадение? Или папуля надоумил?
