Надежда Георгиевна заглянула в комнату к Ане. Девочка валялась на диване с книжкой, надо думать, вредной. Вот нет того, чтобы читать русскую классику или советскую литературу, где хорошие люди, здоровая мораль, высокие идеалы! Ладно, сейчас не об этом.
– Аня, я тебе запрещаю встречаться с Димой!
– Почему?
– Потому что я так сказала!
– Ты сказала, я услышала, а решать буду сама.
Надежда Георгиевна села на краешек дивана и взяла в руки Анину ступню. У дочери была маленькая аккуратная ножка, тридцать пятый размер, и мать втайне страшно этим гордилась. Ах, быть идеалом намного проще, запретил, и все, а обычному человеку надо искать аргументы, убеждать, уговаривать, даже торговаться в хорошем смысле этого слова…
– Анечка, – начала она и замялась. Как сказать, что Дима может быть опасен? Дочь не поверит, решит, что мать сошла с ума и готова возводить на людей любую напраслину, лишь бы только добиться своего. – Анечка, я тебя прошу, пожалуйста, не встречайся с ним.
– Просишь? Что-то новенькое, – усмехнулась дочь.
– Да, доченька, очень прошу. Понимаешь, просто Дима проходил свидетелем по делу, которое я рассматриваю в суде, и если вдруг выяснится, что мы с ним дружим, могут возникнуть большие неприятности.
– А мне-то что?
– Тебе ничего. И мне, кстати, тоже ничего, а вот подсудимый и другие участники процесса могут серьезно пострадать. Если выяснится, что мы с Шевелевым друзья, то приговор отменят, и весь суд придется начинать заново, представляешь? Пожалуйста, не встречайтесь с ним хотя бы до конца процесса!
Дочь пожала плечами:
– Мы и не собирались. Я позвонила ему, только чтобы отдать кассету с записью Мийки, надеюсь, против этого ты не возражаешь? Все-таки брат родной!
– Ты поступила правильно. Аня, а что там, на этой кассете?
– Не твое дело.
– Ладно, извини.
Надежда Георгиевна хотела подняться, но Аня вдруг взяла ее за руку:
– Мама, я не знаю, что там. Мийка просил меня не слушать, пока мне не исполнится восемнадцать.
Надежда Георгиевна вздрогнула:
– Аня, а тебя не насторожила эта просьба?
Дочь вскочила с дивана и стала расхаживать по комнате:
– Нет, мама, меня эта просьба не насторожила, – выкрикнула она, – не насторожила! Я думала, что Мийка в меня влюблен, поэтому не насторожила! Мне тогда алые паруса мерещились, как мы с ним заживем, когда я вырасту… Я просто поселилась в этих мечтах и не видела, как папашка с новой женой доводят Мийку до самоубийства. От сердца он умер, ага, сейчас!
Надежда Георгиевна молча обняла дочь и усадила рядом с собой. Господи, какое же счастье просто обнимать своего ребенка, не думая, достоин он этого или не достоин… Она покрепче прижала к себе Аню и тихо заговорила, что не нужно ни в чем себя винить.
– Если кто и виноват, то это я, – вздохнула Надежда Георгиевна, – нужно было тогда оставить парня у нас, а я струсила.
– Ты ж не знала…
– Могла бы догадаться. Аня, а ты правда не слушала Мийкину запись?
– Правда. Мы когда с Валькой переписывали его на новые кассеты, то запускали и сразу уходили на улицу, – всхлипнула дочь, – Валя бесилась страшно, она ж любопытная, но я считаю, что нельзя нарушать последнюю волю.
– Ты права. Только помни, что ты сделала для Мийки больше, чем любой другой человек на свете, и тебе не в чем себя винить.
Они сидели, обнявшись, и Надежда Георгиевна думала, как хорошо быть просто человеком. Еще неделю назад она устроила бы скандал, что дочь осмелилась не подчиниться, повторяла бы, как попугай или заезженная пластинка: «запрещаю, запрещаю, запрещаю», и к чему бы это привело? К истрепанным нервам в самом лучшем случае. В идеале. А в реальности Аня повидалась бы с Димой назло матери, и неизвестно, осталась бы жива после этой встречи… Господи, даже думать страшно!
И уж точно она никогда не узнала бы о том, что дочь мучается чувством вины.
Спасибо Грайворонскому за откровенный разговор! Вспомнив Василия Ивановича, она нахмурилась. Непонятно почему, но в последнее время мысли о математике вызывают странную тревогу. Он говорит правильные вещи, совершает правильные поступки, отличный педагог, дружинник, в конце концов, благодаря ему она, кажется, спасет отношения с детьми. Точнее, с дочерью, потому что с сыном она никогда не бывала так сурова, ибо Яша ухитрился расти идеальным ребенком, доставляя матери поводы для гордости, а не для беспокойства. Наверное, Аньке поэтому и доставалось вдвойне за каждый промах, потому что родители ждали от второго ребенка такого же идеального поведения, как от первого.
Василий Иванович молодец, и ничего зазорного нет в том, что он скрыл свою причастность к герою Грайворонскому. И что Катя Сырцова влюбилась в него, тоже не виноват, но откуда-то взялась эта непонятная тревога…
