Наташа сказала, чтобы чувствовал себя как дома. Альберт Владимирович потушил ей свет, поправил одеяло и принес из кухни воды, совсем чуть-чуть, на донышке стакана, а сам пошел в гостиную, к книгам. У Наташи их было пока немного, но все очень хорошие, скучать Глущенко не придется.
Она немного полежала, чувствуя удивительную радость и спокойствие, что любимый человек совсем рядом, и пусть они не вместе, но он пришел на помощь по первому зову.
Наверное, она все-таки задремала, потому что проснулась, когда услышала тихие шаги Альберта Владимировича в темноте. Он осторожно подкрался, послушал ее дыхание и взял запястье пощупать пульс. Наташа лежала тихо.
– Ты, конечно же, не спишь? – еле слышно прошептал Глущенко.
– Конечно же, нет, – тихо ответила она.
– Ну открывай тогда живот. Не болит он у тебя? Голова не кружится? – Альберт Владимирович включил бра и стал щупать ей живот самым внимательным образом. – Лучше бы мы в клинику поехали, а то я сижу тут и весь трясусь – а вдруг у тебя селезенка лопнула?
– Не лопнула.
– Или внутричерепная гематома.
– Ой, не нагнетайте. Может, еще скажете, что надо было мне лапароцентез сделать и люмбальную пункцию?
– Скажу.
– Альберт Владимирович, я же врач. При лапароцентезе мне бы точно кишку пропороли, без вариантов. А про осложнения от люмбальной пункции даже думать не хочется.
Глущенко улыбнулся:
– Твоя правда. Посмотри мне в глаза. Что ж, зрачки вроде одинаковые… Ну ладно, спи тогда дальше.
Он потушил свет и хотел выйти из комнаты, но остановился на пороге.
– Слушай, Наташ, а почему ты спрашивала, не убийца ли я?
– Я? – От неожиданности она села в кровати.
– Лежи-лежи, – Альберт Владимирович слегка надавил ей на плечо, и Наташа послушно улеглась.
– А что я говорила?
– Ты сказала, что тебе крайне необходимо выяснить, убийца я или нет.
– Так и сказала?
– Так точно.
– Почему же вы меня не послали на хрен, а приехали?
В темноте почти ничего было не видно, но она почувствовала, что он снова улыбается.
– Было такое искушение. Но ты еще сказала, что если я не приеду, ты умрешь, и тут уж деваться некуда.
– А вы разве знали, где я живу? Или я вам адрес сказала?
– Нет. Саше позвонил. Его, правда, не было, но жена мне сказала, как добраться. Так почему ты решила, будто я убийца?
– А вы нет?
– Господи, Наташа, я ж хирург! Конечно, я убийца, как иначе?
Глущенко сел на пол рядом с кроватью и тихо продолжал:
– Я убийца, это правда. На моей совести много больше жизней, чем даже у того маньяка, которого ты судишь, разница только в том, что у меня были добрые намерения, но кого они волнуют? Важен результат. Все великие открытия делаются ценой человеческих жертв, и те операции, которые сейчас считаются рутинными, вошли в практику через огромное количество смертей. Мне бывает очень страшно, когда я задумываюсь об этом глубже, чем позволительно хирургу. Чем отличается маньяк, который режет в подворотнях, от маньяка в операционной? Только тем, что второй оформляет свои деяния легально. А все эти разговоры про спасенные жизни в будущем не очень помогают. Жизни еще неизвестно, спасутся ли, а смерть по твоей вине уже произошла. Так что ты подумай, хочешь ли нести такой груз, потому что это сейчас все весело и интересно, пока за тебя отвечает наставник, а потом ты останешься одна, и не на кого станет свалить вину. Ты будешь принимать решение, и тебе придется за него отвечать.
– Я понимаю…
– Нет, Наташ, не понимаешь. Это нельзя понять, пока по твоей вине не умрет первый человек, а тогда уж чувство вины не позволит тебе отступить.
Наташа промолчала. Альберт Владимирович так и сидел на полу, подтянув колени к подбородку. И тогда она решилась.
– Пироговские ряды, – сказала она.
Глущенко резко обернулся:
– Что?
– Пироговские ряды. Помните? Вы тогда еще не дали себя оперировать.
– Откуда ты знаешь? Наташа?
Альберт Владимирович рывком поднялся и включил свет. Наташа зажмурилась.
– Извини, но…
Она открыла глаза и натянула простыню на нижнюю часть лица:
– А так? Не стало яснее, откуда?
Он нахмурился и энергично потер лоб рукой:
– Нет, но это же невозможно. Просто невозможно, и все.
– Может, и невозможно, только это я сидела с вами, когда вы отказывались оперироваться, пока не спасут других, и без конца орали «пироговские ряды». Зачем? Хотели поразить нас своей эрудицией напоследок?
Глущенко фыркнул.
– Кстати, – продолжала Наташа, – я тогда не знала, что это значит.
– А потом? – хрипло спросил Альберт Владимирович, снова опускаясь на пол возле ее изголовья.
Наташа потушила свет.
– Потом посмотрела в энциклопедии.
– Ты думала, что я умер?
– Ни секунды. Я в бога не верю, но молилась за вас.
– А я верю. И тоже молился за тебя. А почему ты сразу не сказала?
Наташа засмеялась, хотела, чтобы вышло язвительно, но помешала боль в затылке:
– Это сейчас был риторический вопрос?
Глущенко вздохнул:
