Больше от Димы ничего не удалось добиться. Он подружился с Васей не от душевной склонности, а больше потому, что тот единственный тепло его принял, когда Шевелевы переехали в Ленинград и Дима пошел в новую школу. Потом Дима освоился, но из благодарности продолжал считать Васю лучшим другом, тем более что тот сильно льнул к нему, а отец поощрял эти отношения. Хорошо образованный прилежный мальчик с великолепными манерами нравился ему, а вот мама, наоборот, недолюбливала Васю. Она принимала его в доме, но так холодно, что ребята предпочитали проводить время у Грайворонских, под крылышком тети Лиды, к которой Дима сильно привязался. Тетя Лида была уже очень старая, по детским меркам, но вела себя как молодая, легко включалась во всякие авантюры типа лыжного похода или поездки на экскурсию, лихо водила старенький «Москвич», а еще Дима очень нравилось смотреть, как она с пулеметной скоростью печатает на машинке, зажав в зубах дымящуюся беломорину, и когда одной рукой двигает каретку, другой быстро стряхивает пепел.
Несмотря на глубокую старость тети Лиды, у нее была мама, проживавшая вместе с Грайворонскими, тоже очень приятная бабуля. Она кормила детей невероятно вкусными сырниками и никогда не цеплялась с домашними заданиями.
В общем, ребята хорошо проводили время. Оба они соображали в точных науках, и Вася уговаривал Диму идти с ним в университет, но Шевелев мечтал о путешествиях, поэтому бросил друга и двинул в Макаровку. У каждого появились свои интересы, новая компания, и дружба потихоньку увяла, но не засохла окончательно. Этому поспособствовали и родители – Дима скучал по тете Лиде (бабушка к тому времени умерла), а Павел Дмитриевич периодически справлялся про Васю. К слову, он был единственным приятелем Димы, которого отец разрешал приводить в дом.
Подумав немного, Дима признался, что ему всегда было с Васей немного скучновато, но ничего плохого он за другом никогда не замечал. Вася ни разу его не подставил и не предал, это самое главное.
Вроде бы парень говорил искренне, но у Надежды Георгиевны сложилось впечатление, будто он все-таки что-то скрывает. Недоговаривает что-то.
– А ты так с отцом и не видишься? – осторожно спросила она.
Дима энергично покачал головой:
– Нет.
– Знаешь, сегодня я услышала очень мудрые слова: всегда кончается одинаково. Примирение родителей и детей наступает всегда.
– Не всегда.
– Ладно, извини.
– Да ничего, – Дима усмехнулся, – я привык. Бабушка меня окучивает, Нина, даже тетя Лида. Надо, мол, прощать.
– Надо.
Дима помолчал. Встал, налил еще воды в кастрюльку, поставил на огонь и остался смотреть, как она закипает.
– Тетя Надя, я давно простил, – сказал он, улыбнувшись совсем по-детски, – и я простил, и папа меня простил. Только так уж вышло, что мы никак не можем больше общаться, это уже вопрос скорее гигиены, чем чего-то другого.
Дима приготовил Надежде Георгиевне еще бутерброд, она быстро съела и попросила показать квартиру. Пожав плечами, Дима повел ее на экскурсию, оказавшуюся очень короткой: кухня, санузел, коридор, комната. Надежда Георгиевна ахала, восхищалась непонятно чем (типовой проект, стандартная отделка), заглядывала во все углы и, войдя в роль бесцеремонной настырной тетушки, высказалась в том смысле, что Дима давно должен был жениться. Тогда и на двухкомнатную можно было претендовать, и кушал бы он сейчас не тушенку с хлебом, а суп, второе и компот.
Дима ничего не ответил, но во взгляде серых льдистых глаз появилось раздражение.
Никаких следов пингвина в квартире не нашлось, и Надежда Георгиевна собралась домой. Шевелев проводил ее до остановки и был настолько галантен, что дождался с нею трамвая. Забравшись в раскачивающуюся и дребезжащую железную коробку, Надежда Георгиевна села возле окна и стала думать, глядя на проплывающий мимо пейзаж – пустыри и новостройки. Типовые блочные дома красят в веселенькие цвета, но пройдет лет десять, прежде чем этот район перестанет навевать уныние. Сын второго секретаря мог рассчитывать совсем на другое жилье и вообще на другую судьбу.
Пусть бы оставался гидрографом и путешественником, но должен был жениться задолго до двадцати пяти на хорошей девочке «нашего круга». По любви, конечно же, но именно что по правильной и благоразумной любви, а не от оголтелой похоти, заставляющей путаться с совершенно неподобающими девками. Мудрый отец объяснит, что если жениться по правильной любви, то потом девок будет сколько хочешь, а если от похоти – то всего одна до конца жизни.
Да, если бы все по плану, сейчас Димина жена как раз должна бы ждать второго ребенка, и ни в какую Антарктиду он бы не собирался, а занимал должность с хорошей перспективой и писал бы докторскую. Уж точно бы не знал, что такое абажур из газеты и тушенка.
