Магазины уже закрылись, но в витрине гастронома горел свет, наверное, там переучет. Надежда Георгиевна заглянула, увидела на прилавке круглые сырные головы и поняла, что сильно проголодалась. В перерыве они допили остатки божественного импортного кофе с сушками, а потом стало совсем не до еды. Надежда Георгиевна ускорилась, вспомнив, что в холодильнике стоят две бутылки молока, а в хлебнице дожидается прекрасный рогалик, пышный, с глянцевым боком, усыпанным белой сахарной крошкой. Ужинать по-настоящему она не станет, но нальет себе полную кружку молока и отломит изрядный кусок рогалика.
Как только она открыла дверь, муж со свекровью почти синхронно вышли из своих комнат.
– Ну? – так же синхронно спросили они.
– Невиновен, – бросила Надежда Георгиевна, снимая пальто, в чем муж и не подумал ей помочь.
– В смысле?
– В смысле оправдали.
– Да ты с ума, что ли, сошла?
Алексей подскочил к ней, схватил за плечи и каким-то очень мелодраматическим шепотом произнес:
– Надя, умоляю тебя, скажи, что ты пошутила!
Она покачала головой, сняла ботики, прижимая носком пятку, именно так, как не позволяла делать детям, стряхнула с плеч руки мужа и пошла в кухню, бросив:
– Я очень устала, дайте мне прийти в себя.
– Надя, что ты натворила? – воскликнула свекровь. – Ты понимаешь, что нам теперь не жить? Аня, Яшенька, идите сюда, полюбуйтесь, что сделала ваша мама!
Разгорелся отвратительный скандал. Надежда Георгиевна молча пила молоко (рогалика в хлебнице уже не было) и слушала, как, оказывается, разрушила жизнь целой семьи. Муж сокрушался о своей диссертации, Анастасия Глебовна – о том, что двадцать лет назад пригрела на груди змею. Даже Яша что-то фыркал, а дочь только пожала плечами и ушла в комнату. Похоже, она тоже считает, что мать ее предала, просто не хочет участвовать в сваре. Приговор вынесен, и теперь ори – не ори, ничего не изменишь.
– Пошли в жопу, – сказала тут Надежда Георгиевна.
– Что? – опешили все.
– Что слышали. Надо было ехать служить, а не под маминой юбкой прятаться, тогда сейчас ты бы Шевелева на хрен посылал! И ты, Яша, заткнись! Ах, мать-ехидна не испугалась твоей армии, какой ужас! Что-то я пока не вижу под нашей дверью сотрудников военкомата, а вообще-то защищать свою родину – это твой долг, сынок.
– Да почему я должен…
– Да потому что должен, и точка. У тебя дед и двое дядьев погибли на войне.
– Надюша, ну что ты говоришь? – вклинилась свекровь. – Ты же не на партсобрании, зачем эта риторика?
– Затем, что моя мама пережила смерть мужа и двоих сыновей, и я переживу. Ничего.
– Да ты точно обезумела! – От избытка чувств муж пустил петуха.
Анастасия Глебовна схватилась за сердце:
– Господи, какие речи… Невозможно слушать! Ты забыла, что мне нельзя волноваться, что говоришь такое?
– Знаешь что, а убирайся-ка ты вон отсюда, пока маму не довела до инфаркта! – крикнул муж. – Да и мне противно с тобой дышать одним воздухом!
– Противно – уходи сам.
– Надюша, это наша квартира! Ты пришла в наш дом голая и босая, и за двадцать лет я ни разу тебя ничем не попрекнула, но теперь, когда ты открыла свое истинное лицо, я вместе со своим сыном требую, чтобы ты ушла. Алеша, завтра же подай на развод, наша семья не станет иметь ничего общего с женщиной, которая желает смерти собственному ребенку.
Слово за слово, и через десять минут Надежда Георгиевна очутилась во дворе с рюкзаком, куда в спешке покидала несколько смен белья и пару блузок.
Идти было некуда.
В кошельке не набиралось и трех рублей, и Надежда Георгиевна с горечью вспомнила, что накануне, взяв в школе аванс, опрометчиво положила его в коробку для хозяйственных расходов. Черта с два его теперь заберешь!
Да и при деньгах снять номер в гостинице – дело совершенно безнадежное. Таких друзей, чтобы пустили пожить, у нее нет. Остается одно – идти на вокзал. А завтра явиться на работу грязной и помятой и под изумленными взглядами коллег строить дальнейшие планы.
Развод – дело, кажется, решенное. Алексей ни перед чем не остановится, чтобы вывести себя из-под удара. Анастасия Глебовна небось уже названивает Нине Михайловне и докладывает, что меры приняты, паршивая овца изгнана, ветвь, не приносящая плода, отсечена, а оставшиеся члены семьи абсолютно чисты, их не за что наказывать.
– Мама! – Анька бежала к ней, размахивая туго набитой школьной сумкой. – Я с тобой!
Надежда Георгиевна порывисто обняла ее:
– Иди домой, доченька.
Аня помотала головой.
– Иди, а то что мы будем как две бродяги.
– С ребенком лучше подают.
Они рассмеялись и, взявшись за руки, пошли к остановке автобуса.
