– Если это Дима, то не поймают, – буркнула Надежда Георгиевна, – он завтра уходит в Антарктиду.
– Наташа?
Девушка наморщилась. Кажется, от беспрерывного курения ей стало по-настоящему нехорошо.
– Давайте «Скорую» вызовем? – спросила Ирина с робкой надеждой.
– Нет уж! Не для того я таскалась в суд полуживая, чтобы на последнем рывке сдаться! – процедила Наташа сквозь зубы и попила воды из графина с пожелтевшими гранеными стенками. Ирина сдвинула ей стулья, и Наташа прилегла.
– Лично я за оправдание, но мне легко говорить, потому что я ничем не рискую, – сказала она, – не постигаю пока, почему посторонний человек должен отсидеть пятнадцать лет, чтобы ваш сын не ходил в армию на два года, но понимаю, что вы мать и страх за ребенка превыше всего остального.
Надежда Георгиевна снова схватилась за сигарету. Ирина глазами показала ей отойти к окошку – у Наташи в крови уровень никотина и так зашкаливает.
Сняв пиджак, Ирина прикрыла им Наташу и дала ей попить еще воды.
– Я всегда считала, что это очень низко, посылать людей в атаку из безопасного укрытия, – сказала Наташа, – честно говоря, не верю, что меня отмудохали клевреты Шевелева. Мне совершенно ничего не угрожает, а вы, дамы, можете потерять все, поэтому я молчу.
«И даже больше, чем ты думаешь», – вздохнула Ирина и снова выглянула в окно, подышать освежающей прохладой. Как на заказ, по улице проехала свадебная машина – белая «Чайка» с лентами, сплетенными кольцами и целлулоидным голышом на капоте. Кто-то счастлив, кому-то повезло, а она живет мимо жизни, даже геройский замполит клюнул не на красивую судью, а на шарообразную училку.
Пятнадцать лет тюрьмы или два года в армии? Пятнадцать лет тюрьмы или остаток жизни в беспросветном одиночестве?
– А я могу заявить, что не согласна? – спросила Наташа.
Ирина улыбнулась:
– Можете. Заявите особое мнение сначала устно, а потом изложите в письменном виде, но обязательно до вынесения приговора. Оно будет приобщено к делу в запечатанном конверте и используется при рассмотрении кассаций и апелляций. Только особое мнение не освобождает вас от обязанности подписать протокол.
– Ясно.
– Ну что? – воскликнула она нарочито бодро, как пионервожатая на линейке. – Даем пятнадцать лет плюс особое мнение Наташи? Подсудимый жив, имеет неплохие шансы на пересмотр дела, а мы с вами, Надежда Георгиевна, ничего не теряем. Дети наши в безопасности, нас не выселяют, не увольняют, а скорее даже наоборот. Решили?
– Да… нет… подождите…
Директриса принялась быстро расхаживать по комнате.
– Надежда Георгиевна, сядьте и успокойтесь. Нас никто не торопит, будем сидеть здесь столько, сколько захотим.
– Не знаю, он такой домашний мальчик, – простонала директриса, – как он будет в армии? А если Афганистан? Нет, не могу…
Ирина аккуратно переложила листы копировальной бумагой и заправила их в машинку:
– Не можете, даем пятнадцать лет, а Наташа садится писать особое мнение. Так?
Надежда Георгиевна потрясла головой и схватила сигарету. Ирина машинально заметила, что пачка почти опустела – интересно, есть ли еще запас?
– Наташа, а там очень страшно? – спросила директриса.
Девушка села и нахмурилась:
– Я была медсестрой в госпитале и не участвовала в боевых действиях. Но там тяжело.
– А ваши родители? Как они смогли вас отпустить? Неужели отец не воспрепятствовал вашей отправке туда?
– Мог, но не стал, – Наташа развела руками, – другие бы родители силой наставили свое единственное позднее дитя на правильный путь, а папа только цитировал Януша Корчака: «В страхе, как бы смерть не отобрала у нас ребенка, мы отбираем ребенка у жизни». Правда, я тогда была помоложе и не понимала, чего это им стоило. Надежда Георгиевна, не смотрите на меня. У меня нет детей, и я не знаю, как поступила бы на вашем месте. Посмотрите лучше на Шевелева, который ни перед чем не останавливается, чтобы выручить своего сына.
– Ирина, а какой бы вы вынесли приговор, если абстрагироваться от меня?
Она задумалась. Какой? Хочется выйти замуж, стать счастливой, родить второго ребенка, сделать карьеру, так, чтобы все смотрели и завидовали – жизнь удалась. Очень хочется, до боли, до дрожи, почти так же сильно, как выпить сейчас бокал вина. Только пальцы не послушаются, когда она решит написать «виновен». Философствования – это очень хорошо, только есть еще подсознательное чувство, запрещающее некоторые вещи. Увы, немногие, но некоторые все-таки еще не позволяет делать.
– Я бы оправдала, – сказала она глухо.
Не надо себя обманывать, вся эта затея с женитьбой, дурацкий ультиматум – все это было только желание достойно разорвать тягостную и опустошающую связь не униженной попрошайкой, а хозяйкой положения. Жаль, что пришлось причинить боль законной супруге, но, ей-богу, душевный покой жены – забота мужа, а не его любовницы.
– Тогда пусть Надежда Георгиевна пишет особое мнение, – предложила Наташа.
– Оно важно для закона, а Шевелев им максимум подотрется.
– Тоже верно.
Помолчали. Наташе, кажется, стало получше, потому что она снова схватилась за сигарету.
– Последняя, – сказала она, смяв пустую пачку.
