– Ладно, дальше! Две погибшие девушки его знали, и одна из них была преданной фанаткой, и что? Я вот фанатею от Тото Кутуньо, так что, если меня убьют, смело арестовывайте его. Старушка опознала? Вообще не аргумент. Понятые так и не явились, поэтому мы не знаем, насколько качественно проводилось опознание, а потом, Кирилл не отрицает, что мог быть в том месте в то время. И я могла, и вы, Надежда Георгиевна, что ж теперь?
– А что его взяли с поличным?
– Чушь! Вы видели эту девушку?
– Я давно говорила, что она совсем не во вкусе маньяка! – вставила Надежда Георгиевна.
– Дело не в том, во вкусе или не во вкусе, а у нее совсем другие анатомические особенности. Жертвы у нас все астеники, а свидетельница – гиперстеник. На ней фирменный удар мог и не сработать. Тем более что нож другой. Нет, Кирилл хотел просто сделать доброе дело, и естественно, тут же за это поплатился. Он невиновен.
– Надежда Георгиевна?
Директриса притянула к себе лист бумаги, на котором Ирина рисовала, и перечеркнула ее каракули крестом:
– Невиновен. Простите за каламбур, но обвинение скрепляла эта заколка. Как только мы ее исключили, все рассыпалось.
– Я считаю так же. Мостовой невиновен, точка. Решили. Теперь давайте думать, что делать дальше. Есть разные варианты. Можем вообще ничего не решать, а предъявить обществу Наташину шишку. Заседатель испортился, не работает. Давайте нового. Или другой интеллигентный выход – вернуть дело на доследование. Кирилл останется в камере, а менты пусть бегают по городу, ищут нычку, где он прячет орудие убийства и трофеи. Вариант ни богу свечка, ни черту кочерга – признать его виновным, но дать пятнадцать лет. Если Шевелев подозревает, что маньяк – его сын, то ему главное, чтобы убийцу больше не искали. Кирилл Мостовой выйдет на свободу еще не старым человеком. Ну и наконец, мы можем убедить себя в том, что в высших инстанциях, где Мостовой станет обжаловать приговор, заседают умные, ответственные, честные и смелые люди, которым Павел Дмитриевич Шевелев не указ, и приговорить его к смертной казни. Итак, дамы, как поступим?
– Я за оправдание, – сказала Наташа.
Надежда Георгиевна молчала.
Ирина взяла из валяющейся на столе пачки сигарету и неловко прикурила, заметив, что руки дрожат. Последний раз она курила в университете, перед каким-то экзаменом, сдать который представлялось необыкновенно важным для всей будущей судьбы. Как она тогда волновалась, думала, небо рухнет, если завалит, а теперь даже не вспомнит название предмета и как звали жестокого препода.
Глотнув горького дыма, она закашлялась, а потом сказала:
– Доследование – аппетитный выход. Мы верим, что Мостовой и есть маньяк, но обвинение предоставило недостаточно улик, чтобы осудить его.
– Может, так и поступим? – робко спросила Надежда Георгиевна, глядя на Ирину больными глазами. – Все-таки у меня сын… Работа, муж, да провались оно! Пойду химичкой в профтехучилище, в конце концов, малолетних гопников тоже надо чему-то научить! Но как подумаю, что Яша загремит в армию, так сердце разрывается. Ирина Андреевна, Наташа, если Мостовой невиновен, то новых улик-то не найдут и отпустят его восвояси.
Ирина засмеялась:
– Найдут, не сомневайтесь. Кортик рано или поздно появится, а там, глядишь, и сам Мостовой признается. Есть в арсенале правосудия кое-какие методы убеждения, о которых вам знать не надо. Ну а если парень вдруг окажется неимоверно стойким, то его просто удавят в камере по-тихому и прекратят дело за смертью лица, обвиненного в совершении преступления. Расстрел – быстрая смерть, а доследование – медленная и мучительная, вот и вся разница.
– Какой ужас! Неужели Шевелев пойдет на такое?
– Почему нет? Мы отдадим приказ убить человека, и он отдаст. Вся разница только в том, что его приказ не будет оформлен на бланке с печатью. Надежда Георгиевна, дорогая, вы – мать. Из нас троих вы рискуете больше всех, поэтому решать вам, – мягко сказала Ирина, – только если уж мы будем жрать говно, то мы должны четко понимать, что делаем, а не убеждать себя в том, что вкушаем нектар из роз.
Ирина встала, прошлась по комнате и облокотилась на подоконник, высунув голову на улицу. Солнце светило где-то за спиной, за домами, но потихоньку тускнело, и в весеннем голубом небе проступила почти прозрачная, как облачко, луна. Сегодня ее рельеф был похож на смеющееся лицо. Где-то Ирина прочитала, что на луне Каин держит на вилах своего брата Авеля, но, как ни присматривалась, никогда не могла сложить лунные тени так, чтобы это увидеть.
Надежда Георгиевна боится за сына, осталось умаслить Наташу, и через две недели она станет законной супругой Валерия и даже сможет не испытывать угрызений совести. Не она так решила, а директриса. Народные заседатели обладают равными правами с судьей.
– Высшую меру мы давать, разумеется, не будем, – она повернулась к женщинам, – а пятнадцать лет сейчас покажутся Мостовому лучшим подарком судьбы, который он когда-либо получал, уж вы мне поверьте. Он будет счастлив. А потом начнет бороться за пересмотр дела, и вдруг получится? Или настоящего маньяка поймают.
