Всюду было немножко старенько, чуть бедненько, где-то запущено, но чистенько и уютно. Вместо ковра в широком коридоре висела огромная карта мира со слегка обтрепавшимися краями, а сквозь приоткрытую дверь Наташа увидела, что одна стена в комнате полностью, до потолка заставлена стеллажами с книгами.
Встречать их вышла высокая стройная девочка с очень миловидным лицом и аккуратным носиком. Глаза у нее были грустные. Вежливо поздоровавшись, она сказала, что дома одна, Яша еще на занятиях.
– А папа где?
– Поехал к оппоненту.
– Ох, он столько работает над этой своей диссертацией, – поморщилась директриса.
Наташа промолчала. Она знала, что визит к оппоненту в неурочное время редко бывает связан непосредственно с научной работой, но не стала разочаровывать Надежду Георгиевну.
Они устроились в просторной кухне, хозяйка захлопотала у плиты и через несколько минут поставила перед Наташей тарелку с гречневой кашей с подливкой. Наташа не ожидала, что будет настолько вкусно: она думала, что эта основательная правильная тетя готовит такие же основательные питательные и противные блюда, а оказался просто восторг.
– Вкусно так, что умереть – не встать!
– Вы еще не пробовали, как моя мама готовила.
Оказывается, обе сильно проголодались, поэтому ели быстро и молча. Только когда хозяйка налила чай и поставила на стол соломенную вазочку с сухарями, вернулись к делам, причем Надежда Георгиевна выглянула в коридор и прикрыла кухонную дверь. Оказывается, дочь очень уважает Мостового, и будет нехорошо, если она узнает, что мать его судит.
– Если мы будем и дальше выпендриваться, судья заявит нам отвод, – сказала Надежда Георгиевна.
– Логично.
– И тогда процесс придется заново начинать, с другими заседателями.
– Ага, и родственникам по новой переживать весь этот ужас.
– А заседателей возьмут каких-нибудь бессловесных, которые не то что говорить, даже слушать ничего не станут. Раз есть установка – осудить Мостового, значит, осудим.
– Вроде дяди Коли?
– Э, нет. Дядя Коля имел четкую позицию и выступал против смертной казни. Если бы он не заболел, так судья бы об него все зубы обломала. Кстати…
Надежда Георгиевна вдруг замолчала. Наташа размешала чай и украдкой помочила в нем сухарик, чтобы размяк.
– Какое все же странное совпадение, – протянула директриса, – с утра дядя Коля был жив-здоров, питался супом, а потом высказал в столовке свои взгляды на смертную казнь и сразу заболел.
Наташа улыбнулась. Все-таки любят такие тети впадать в крайность. То коммунизм без конца и без края, а то заговоры мерещатся.
– Надежда Георгиевна, март на дворе, простудиться легче легкого, это я вам как врач говорю.
Тут взгляд Наташи упал на подоконник. Там лежала заколка такой же системы, как вещественное доказательство в их деле.
Надежда Георгиевна проследила, куда она смотрит, и вспыхнула:
– Ах, Анька, зараза, сколько можно повторять! Бросает вещи где ни попадя!
– Ничего страшного, я сама такая. Если вы ко мне придете в гости, то ужаснетесь, – Наташа засмеялась, – во всяком случае, в кастрюле для борща вы скорее найдете у меня колготки, чем собственно борщ.
Надежда Георгиевна взяла зажим для волос и покрутила его в руках:
– Так грустно… Вроде и там безделушка, и тут, но польская является вожделенным предметом для девушки, а нашу в руки взять не хочется. Та – аккуратная, легкая, надежная, красивая, а эта… Посмотрите сами, Наташа. Страшная пластмассовая планка отвратительного ржавого цвета, замок такой тугой, что надо его вдавить в череп до самого мозга, чтобы застегнуть, что не мешает ему потом отстреливаться в самый неподходящий момент. Волосы цепляются, одним словом – ужас.
– Все так. Знаете загадку: что такое, жужжит, а в жопу не лезет?
– Фу, Наташа, в этом доме подобных слов не произносят.
– В общем, ответ: машинка для жужжания в жопе советского производства. Извините.
Надежда Георгиевна горько улыбнулась:
– К сожалению, вы правы. Но, ей-богу, прямо иногда зло берет, вот что нам мешает наделать таких же красивых и удобных заколок, как поляки? Почему все, что мы производим, в руки взять противно?
– Кроме вооружения, – улыбнулась Наташа, – оружие у нас что надо.
Надежда Георгиевна приосанилась.
– Я люблю свою родину, – произнесла она веско, – и готова переносить трудности на благо советского народа. Не роптала и роптать не собираюсь, но ради бога, скажите мне, Наташа, раз уж мы все равно производим заколки, почему бы не делать это хорошо, чтобы какая-то копеечная дрянь не становилась главной уликой по делу о смертной казни.
– Да потому, что светлое будущее видно из мрака настоящего.
– В смысле?
