– Ходатайство о допросе гражданина… Человека, который привез заколку из Польши. Вдруг он вез две, или три, или вместе с ним такую же заколку приобрел товарищ из делегации? Скажите, свидетель, на заколке были особые приметы – сколы, повреждения или что-то такое, что позволяло бы сказать, что это именно ваша заколка, а не точно такая же. Или?
– Нет, мы берегли общие вещи, – девушка грустно улыбнулась, – если бы одна из нас что-то повредила, то вторая бы ее пришибла. Поэтому заколка у нас была как новенькая.
– …Надо же, – вздохнула Ирина, когда они вернулись в кабинет на перерыв, – у нас со следователем по одному ребенку, поэтому мы не подумали, что поведение дяди слегка странное.
– И я одна в семье, – засмеялась Наташа, взяла с подоконника банку и побежала за водой.
– А я и забыла, как мы с сестрой дрались из-за каждой мелочи. – Ирина откинулась на спинку стула и взглянула на Надежду Георгиевну. Кольнула зависть, что у директрисы счастливая семья и двое детей… Кольнула и отпустила. Скоро у нее, Ирины, тоже будет счастье, надо думать об этом, а не завидовать.
– Да, это уж так водится. Каждый по отдельности – прекрасные дети, но как начнут что-нибудь делить, хоть святых выноси.
– Помню, мы с сестрой чуть друг друга не убили из-за трусов «неделька». О, это был ужас! – улыбнулась Ирина и подумала, что надо позвонить сестре. – Сначала она заявила, что все семь штук себе возьмет, потому что ей хочется, чтобы был комплект. Я сказала, что она хочет, никого не волнует, будем делить по справедливости. Она – нет, комплект гораздо круче, чем разрозненные трусы, поэтому она заберет весь, а потом мне что-нибудь другое отдаст. Я говорю, да, комплект круче, поэтому его заберу я. В общем, как соломонов суд, только без настоящей матери младенца. Сутки скандалили, потом решили поделить, но семь – нечетное число. Кому три, кому четыре… Потом там вторник был с самой красивой картинкой, так три часа решали, кому вторник.
– У меня тоже такие были, – невпопад сказала Наташа, вернувшись с полной банкой воды, – и весь комплект для меня одной.
– Не сомневаюсь, – процедила Надежда Георгиевна, – а мне мама трусы шила.
– Ну это большое достижение, конечно, – фыркнула Наташа и включила кипятильник, – а вместо сменки лапти, наверное, плела?
– Что вы себе позволяете?
– А вы?
Тут ожил местный телефон: Валерий вызывал Ирину к себе. Она быстро встала. Пусть спорщицы сами разбираются. Надоели, вечно орут, хуже, чем они с сестрой, когда трусы делили.
На пороге кабинета Валерия она столкнулась с Бабкиным. Тот смерил ее тяжелым взглядом и надул губы – видимо, это символизировало праведное негодование. И отшатнулся он от нее слишком театрально, чтобы можно было всерьез об этом переживать.
– Слушаю вас, Валерий Игнатьевич, – улыбнулась Ирина, войдя.
К счастью, за утро одутловатость лица прошла, в туалете был сделан легкий макияж, и сейчас Ирина выглядела вполне прилично, даже, можно сказать, хорошо.
– Что вы себе позволяете, Ирина Андреевна? – выкрикнул Валерий, а Ирина невольно улыбнулась, подумав, что второй раз за десять минут слышит этот риторический вопрос.
Валерий рывком поднялся и принялся быстро расхаживать по кабинету, что всегда делал в сильном гневе.
– Я вас не понимаю…
Ирина старалась говорить спокойно, но Валерий вдруг запер дверь изнутри, резко схватил ее за плечи и развернул к себе:
– Ира! Ты хочешь, чтобы мы были вместе, или нет?
– Конечно, хочу…
– Да что ты! Тогда какого хрена ты разваливаешь дело?
– Ничего я не разваливаю!
– Я тебе ясно сказал, – Валерий перешел на злой свистящий шепот, – от этого процесса зависит наше будущее, а ты хочешь пустить все псу под хвост! Почему? Может, ты специально?
Ирина попыталась обнять его, хотя знала, что, когда любовник разгневан, все бесполезно. Валерий с досадой оттолкнул ее руку.
– Решается моя судьба, а ты позволяешь всяким дурам играть в Перри Мейсона! Разве я не говорил тебе приструнить своих заседателей?
Она опустила глаза:
– Говорил.
– Ты не выполнила мое указание, и пожалуйста! Мы получили очередной идиотский эксцесс, который еще неизвестно во что выльется. Хотя бы сейчас опомнись и начинай делать то, что тебе говорят!
– Хорошо, только я не знаю, как их заткнуть, после того, как сама им разъяснила, что они имеют равные права с судьей.
– Ну, милая моя, ты уж придумай что-нибудь! Почему-то у всех заседатели сидят как шелковые, пикнуть боятся, а у тебя вечно распоясываются!
Чувствуя, как на глазах накипают слезы, Ирина села и закрыла лицо ладонью.
– Зато мы пробьем все слабые места, – сказала она глухо, – что толку в моем приговоре, если его отменит вышестоящая инстанция? Наоборот, нам минус будет. Представь, сейчас бы эта кобыла промолчала, а на кассации попался бы какой-нибудь многодетный судья, который знает, что дети готовы насмерть драться, лишь бы другому не досталось больше, чем ему. Судья бы и задумался: а почему это товароведческую экспертизу провели, а человека, который привез заколку, не опросили. Может, он оптом сто штук купил в этой лавочке и на «Галере» потом толкнул.
