Жены и дочери полностью

– Нет. Мне хочется посидеть с вами, и я могу вынести довольно крепкий табак.

Роджер слегка надавил на дверь, и она медленно поддалась.

– У тебя вся одежда пропахнет. Придется одалживаться у Осборна духами, чтобы пахнуть приятно, – мрачно сказал сквайр, в то же время подталкивая сыну коротенькую элегантную трубку с янтарным наконечником.

– Нет, мне – «церковного старосту». Что вы, отец, я не младенец, чтобы мне такой кукольной головки хватило, – сказал Роджер, разглядывая резьбу на трубке.

Сквайр был в душе доволен, хотя не счел нужным это показывать. Он лишь сказал:

– Мне ее Осборн привез, когда вернулся из Германии. Три года тому назад.

Потом они некоторое время курили молча. То, что сын по своей воле составил ему компанию, успокоительно действовало на сквайра, даже притом, что оба молчали.

Следующие сказанные сквайром слова показали, в каком направлении идут его мысли; надо сказать, слова его всегда были прозрачной средой, в которой течение мыслей просматривалось без труда.

– Многое в человеческой жизни приходит и уходит за три года – я это понял. – И он снова запыхтел трубкой. Пока Роджер раздумывал, что бы ответить на этот трюизм, сквайр снова вынул трубку изо рта и заговорил: – Я помню, когда был весь этот шум по поводу принца Уэльского и регентства; я тогда читал где-то, должно быть в газете, что короли и их законные наследники всегда между собой не ладили[48]. Осборн тогда был совсем маленьким парнишкой: он, бывало, катался вместе со мной на Белом Суррее – ты, наверно, не помнишь пони, которого мы называли Белый Суррей?

– Я помню его, но я тогда думал, что это большая лошадь.

– А! Это, знаешь, потому, что ты сам тогда был таким маленьким мальчонкой. Я в то время держал семь лошадей в конюшне, не считая рабочих тяжеловозов. Не припомню, чтобы у меня тогда была хоть какая-то забота, кроме того, что она всегда была такой хрупкой. Но каким красивым мальчиком был тогда Осборн! Его всегда одевали в черный бархат – это, конечно, было фатовство, но не мной это было придумано, и, по-моему, ничего плохого в этом не было. Он и сейчас красив, но вот радость с его лица исчезла.

– Он очень беспокоится из-за этих денег и забот, которые причинил вам, – сказал Роджер, несколько по-своему понимая чувства брата.

– Вот уж нет, – сказал сквайр, вынул трубку изо рта и пристукнул ею по каминной полке так, что трубка раскололась на куски. – Ну вот! Да ладно! Я говорю – только не Осборн. Он ничуть не беспокоится о деньгах. Деньги легко доставать у евреев, если ты старший сын и наследник. У тебя просто спрашивают: «Сколько лет вашему отцу, перенес он когда-нибудь удар или припадок?» – и все легко устраивается, а потом они являются, шастают по имению, занижают стоимость земли, леса… Давай не будем о нем говорить – это бесполезно, Роджер. Мы с ним в разладе, и кажется мне, что только Господь всемогущий может это поправить. Мне тяжелее всего думать, какое горе он ей причинил напоследок. И все же в нем так много хорошего! Он такой способный, так быстро все схватывает, если бы только чем-то всерьез занимался. Ты, Роджер, всегда был тугодумом – все твои учителя это говорили.

Роджер коротко рассмеялся:

– Да. Я в школе много прозвищ получил за свою нерасторопность.

– Не огорчайся, – утешил его сквайр. – Я нисколько не огорчаюсь из-за этого. Если бы ты был талантливым, вроде Осборна, ты бы только и занимался книгами да всяким писанием, и, может быть, тебе показалось бы таким же скучным, как ему, составлять компанию неотесанному сквайру вроде меня. Хотя, я полагаю, о тебе очень хорошего мнения в Кембридже, раз ты получил эту самую степень с отличием, – сказал он после некоторой паузы. – Я чуть не забыл об этом – новость пришла в такое худое время.

– Да, пожалуй. В Кембридже всегда гордятся первым стипендиатом года. В будущем году я должен буду покинуть трон.

Сквайр сидел, глядя на тлеющие угли, все еще сжимая в руке бесполезный черенок разбитой трубки. Наконец он тихо сказал, словно забыв о присутствии слушателя:

– Я, бывало, писал ей письма, когда она уезжала в Лондон, и рассказывал все домашние новости. Но теперь до нее никакое письмо не дойдет. Ничего до нее не дойдет!

Роджер поднялся с места:

– Где ваш табак, отец? Давайте я вам набью еще трубку. – И, сделав это, он наклонился к отцу и погладил его по щеке.

Сквайр покачал головой:

– Ты только что приехал домой, мальчик. Ты не знаешь, каким я стал. Спроси Робинсона – я не хочу, чтобы ты спрашивал Осборна, он пускай держит это при себе, – но любой из слуг скажет тебе, что я уже не тот человек, что был, что я срываю на них гнев. Я когда-то считался хорошим хозяином, но теперь это в прошлом! Осборн был когда-то маленьким мальчиком, она была когда-то жива, я был когда-то хорошим хозяином – да! Сейчас это все в прошлом.

Он взял другую трубку и раскурил ее, а Роджер, немного помолчав, начал длинную историю о злоключениях на охоте некоего человека из Кембриджа и рассказывал ее с таким юмором, что заставил сквайра смеяться от души. Когда они поднялись, чтобы отправиться спать, отец сказал Роджеру: