– Как ты могла говорить такую чушь, Синтия! – сказала миссис Гибсон, когда девушки поднимались вслед за ней наверх. – Ты прекрасно знаешь, что ты не тупица. Это очень хорошо – не быть синим чулком, потому что в приличном обществе таких женщин не любят, но принижать себя, но противоречить всему, что я говорила о твоей любви к Байрону, к поэтам и поэзии, и притом не кому-нибудь, а мистеру Осборну Хэмли!
Миссис Гибсон говорила с редким для нее раздражением.
– Но, мама, – ответила Синтия, – я или тупица, или не тупица. Если я тупица, я сделала правильно, признавшись в этом, а если я не тупица, значит тупица – он, раз не понял, что я шутила.
– Ну… – произнесла миссис Гибсон, слегка озадаченная этой речью, ожидая какого-нибудь разъясняющего дополнения.
– Только если он тупица, его мнение обо мне ничего не стоит. Так что в любом случае это не имеет значения.
– Ты совершенно запутала меня своей бессмыслицей. Молли стоит двадцати таких, как ты.
– Я совершенно согласна с тобой, мама, – ответила Синтия, оборачиваясь, чтобы взять Молли за руку.
– Да, но это несправедливо, – сказала, все еще раздраженная, миссис Гибсон. – Подумай о том, какое ты получила образование.
– Думаю, я скорее согласилась бы быть тупицей, чем синим чулком, – заметила Молли, которую это определение несколько раздосадовало, и досада все еще мучила ее.
– Тише, они уже идут: я слышала, как стукнула дверь столовой. Я вовсе не хотела сказать, что ты синий чулок, дорогая, не надо смотреть так сердито. Синтия, душа моя, где эти прелестные цветы – анемоны, кажется? Они так прекрасно подходят к твоему цвету лица.
– Ну же, Молли, брось свой серьезный и задумчивый вид! – воскликнула Синтия. – Разве ты не понимаешь – мама желает, чтобы мы улыбались и были любезны.
Мистеру Гибсону подошло время отправляться с вечерними визитами, и молодые люди рады были подняться в приятную гостиную с ярким огнем в маленьком камине, удобными креслами, которые, при таком небольшом обществе, можно было сдвинуть у огня, с доброжелательной хозяйкой и хорошенькими, приветливыми девушками. Роджер направился туда, где стояла, вертя в руках маленький каминный экран, Синтия.
– В Холлингфорде, кажется, скоро состоится благотворительный бал? – спросил он.
– Да, в Пасхальный вторник, – ответила Синтия.
– Вы, верно, будете там?
– Да, мама собирается взять туда нас с Молли.
– Вам это будет очень приятно – быть там вместе?
В первый раз за время этой краткой беседы она подняла на него глаза – настоящее, искреннее удовольствие светилось в них.
– Да. То, что мы будем там вместе, и есть самое приятное. Без нее мне было бы скучно.
– Значит, вы с ней большие друзья?
– Я никогда не думала, что кого-нибудь буду так любить – из девушек, я хочу сказать.
Она добавила эту оговорку со всей сердечной простотой, и в полной сердечной простоте он понял это.
– Я очень хотел это знать. Я так рад. Я часто думал, как вы будете ладить между собой.
– Думали? – спросила она, снова поднимая на него глаза. – В Кембридже? Вы, должно быть, очень привязаны к Молли!
– Да, очень. Она была с нами так долго и в такое время! Я смотрю на нее почти как на сестру.
– И она очень привязана ко всем вам. Мне кажется, что я знаю вас всех, оттого что так часто слушала ее рассказы.
«Вас всех!» – она сказала это, сделав ударение на слове «всех», давая этим понять, что оно включает в себя умершую наравне с живыми. Роджер с минуту помолчал.
– Я совсем ничего не знал о вас, даже по слухам. Поэтому вам не следует удивляться, что я немного побаивался. Но как только увидел вас, сразу понял, как оно должно быть. И это было такое облегчение!
– Синтия, – позвала миссис Гибсон, решив, что младший сын уже получил свою долю тихой, доверительной беседы, – иди сюда и спой мистеру Осборну Хэмли ту маленькую французскую балладу.
– Какую, мама? «Tu t’en repentiras, Colin»?
– Да. Это такое милое, шутливое предупреждение молодым людям, – сказала миссис Гибсон, улыбаясь Осборну. – Там в припеве говорится:
Этот совет может быть очень уместным, когда касается жены-француженки, но я уверена, он не относится к англичанину, который думает о жене-англичанке.
