Лицо мистера Гибсона смягчилось; ему были понятны все прерывистые фразы сквайра и их не объясненный до конца смысл.
– Ну, для начала – она гораздо красивее Молли, и у нее обаятельная манера себя вести, она всегда хорошо одета и элегантна, а я знаю, что у нее очень мало денег на наряды; она всегда делает то, о чем ее попросишь, и на все у нее находится очень милый и живой ответ. По-моему, я ни разу не видел, чтобы она вышла из себя, но, признаться по совести, я не уверен, что она хоть что-то принимает близко к сердцу, а я не раз замечал, что некоторая притупленность чувства очень способствует хорошему характеру. В общем, я считаю, Синтия – одна на сотню.
Сквайр задумался:
– По мне, так ваша Молли одна на тысячу. Но тут, видите, о благородном происхождении говорить не приходится, да и больших денег за ней, я полагаю, не предвидится.
Все это он говорил, словно думая вслух, и совершенно безотносительно к мистеру Гибсону, но тот был уязвлен и ответил несколько раздраженно:
– Ну, поскольку в этом деле речь о Молли не идет, я не вижу надобности упоминать ее имя и обсуждать ее происхождение или ее состояние.
– Нет, конечно же нет, – опомнился сквайр. – Просто мои мысли забрели куда-то далеко, и я, признаться, просто думал, какая жалость, что она не подходит для Осборна, но, конечно, об этом не может быть и речи, не может быть и речи.
– Да, – сказал мистер Гибсон, – и прошу прощения, сквайр, но мне действительно нужно ехать, а вы сможете позволить своим мыслям без помех забредать сколь угодно далеко.
На этот раз он был уже в дверях, когда сквайр окликнул его. Мистер Гибсон стоял, нетерпеливо постукивая хлыстом по дорожным сапогам и ожидая окончания бесконечного прощального слова.
– Послушайте, Гибсон, мы с вами старые друзья, и вы просто дурак, если приняли что-либо мною сказанное в обиду. Мадам ваша жена и я не поладили друг с другом в тот единственный раз, когда я ее видел. Я не скажу, что она была глупа, но, по-моему, один из нас был глуп, и это был не я. Впрочем, забудем об этом. Что, если вы как-нибудь привезете ее, и эту самую Синтию (в жизни не слышал христианского имени диковиннее), и вашу маленькую Молли сюда к завтраку? Мне будет спокойнее в своем доме, и к тому же здесь я наверняка буду вести себя более прилично. Нам незачем будет говорить о Роджере – ни девушке, ни мне, а вы, если сумеете, станете придерживать язычок своей жены. Это будет просто прием для вас по случаю вашей женитьбы, и никому не надо принимать это за что-либо более важное. И не забудьте: никаких намеков или упоминаний о Роджере и этой глупой истории. Я увижу девушку и составлю о ней собственное мнение; вы же сами сказали, что это самый лучший план. Осборн тоже будет здесь, а он всегда в своей стихии, когда беседует с женщинами. Я иногда думаю, он сам наполовину женщина – так много он тратит денег и так неразумно.
Сквайр был доволен собственной речью и собственной идеей и слегка улыбнулся, закончив говорить. Мистеру Гибсону было и приятно, и немного смешно, и он тоже улыбался, как ни спешил уезжать. Они быстро договорились, что в ближайший четверг мистер Гибсон привезет в Холл своих дам. Он счел, что в целом разговор прошел гораздо лучше, чем он ожидал, и почувствовал некоторую гордость по поводу приглашения, вестником которого ему предстояло оказаться. Поэтому то, как миссис Гибсон приняла известие об этом приглашении, его раздосадовало. Она ощущала себя оскорбленной с самого вечера после отъезда Роджера. Зачем было говорить, что шансы на то, что Осборн проживет долго, бесконечно малы, если на самом деле все обстоит неопределенно? Осборн ей нравился чрезвычайно, гораздо больше, чем Роджер, и она бы с готовностью стала интриговать, чтобы добиться его для Синтии, если бы ее не пугала мысль, что дочь станет вдовой. Если миссис Гибсон когда-либо что-то остро почувствовала, так это смерть мистера Киркпатрика. И какой бы любезно-равнодушной она ни была почти во всем, у нее вызывала ужас мысль о возможности обречь дочь на такое же страдание, которое перенесла она сама. Но если бы она знала заранее мнение доктора Николса, она никогда не стала бы поощрять ухаживания Роджера – никогда. А сам мистер Гибсон, почему он обращается с нею так холодно и отчужденно с того самого вечера их объяснения? Она не сделала ничего дурного, а он обходится с ней так, точно она совершила что-то постыдное. И теперь в доме так уныло! Ей даже не хватало легкого волнения, сопровождавшего визиты Роджера и возможность наблюдать его внимание к Синтии. Синтия тоже была молчалива. А Молли сделалась абсолютно тупой и вялой, и это ее состояние так раздражало миссис Гибсон, что она вымещала часть своего недовольства на бедной девочке, от которой не опасалась ни жалоб, ни отпора.
