– Ну конечно. Ты же знаешь, я там почти как дома, а кроме того… конечно же… – Молли залилась густой краской и не закончила фразу.
– А ты как считаешь, она его достойна? – спросил ее отец с таким видом, будто она договорила до конца.
– Достойна ли она Роджера, папа? О, кто же может быть его достоин! Но она такая добрая и совершенно очаровательная.
– Может, и очаровательная, только я не в состоянии ее понять. Зачем ей все эти тайны? Что мешало ей, не чинясь, отправиться к отцу Роджера и тем самым исполнить свой долг? А она приняла приглашение с таким равнодушием, будто я всего лишь предлагал ей сходить в церковь.
– Ну уж равнодушием это никак невозможно назвать. Пожалуй, я тоже не всегда ее понимаю, но тем не менее люблю всем сердцем.
– Гм. Я-то предпочитаю понимать людей до конца, однако мне известно, что женщинам это не кажется необходимым. Так ты считаешь, что она его достойна?
– Ах, папа… – проговорила Молли и осеклась; ей хотелось высказаться в защиту Синтии, но никак не удавалось подобрать удовлетворительный ответ на повторно заданный вопрос.
Впрочем, мистеру Гибсону, похоже, было все равно, ответит она или нет, мысли его текли своим чередом, и в итоге он спросил у Молли, получала ли Синтия какие-нибудь вести от Роджера.
– Да, в среду утром.
– А тебе она письмо показывала? Ах, ну разумеется, нет. Кроме того, я читал письмо к сквайру, в котором все сказано.
Надо сказать, что Синтия, к удивлению Молли, предложила ей прочитать это письмо, если она захочет, однако Молли смутилась и не воспользовалась позволением – ради Роджера. Ей представлялось, что он, скорее всего, изливает душу одному-единственному человеку, и считала, что ей негоже будет выслушивать его тайные признания.
– А Осборн был дома? – спросил мистер Гибсон. – Сквайр мне сказал, что он вряд ли успеет вернуться. Но этот юноша так переменчив…
– Нет, его не было.
Тут Молли густо покраснела, сообразив, что Осборн, скорее всего, уехал навестить свою жену – таинственную жену, о существовании которой она случайно проведала, но больше не знала почти ничего, а отец ее и вовсе ничего не знал. Мистер Гибсон встревожился, приметив ее смущение. Что бы оно могло означать? Будто мало неприятностей из-за того, что один из драгоценных сыночков сквайра влюбился в девушку «из низших кругов»; как же тогда поступит и что наговорит сквайр, узнав про нежные чувства между Осборном и Молли! Мистер Гибсон тут же и высказал эту мысль, дабы облегчить душу от новых тревог:
– Молли, романтические чувства Синтии и Роджера Хэмли стали для меня неожиданностью; если и у тебя есть что сказать, лучше сознайся сразу, прямо и откровенно. Я понимаю, тебе неловко отвечать на подобный вопрос, но я бы и не стал его задавать, не будь у меня к тому веских оснований.
Произнося эти слова, он взял ее за руку. Она подняла на него чистые, правдивые глаза – к концу ее речи они наполнились слезами. Она и сама не понимала, откуда эти слезы, – возможно, дело было в том, что силы у нее теперь были уже не те.
– Папа, если ты опасаешься того, что Осборн станет думать обо мне так же, как Роджер думает о Синтии, то ты заблуждаешься. Мы с Осборном друзья, и не более того, – и никакие иные отношения между нами невозможны. Более я ничего не могу тебе сказать.
– Мне и этого довольно, малышка. Ты сняла бремя с моей души. Мне очень не хочется, чтобы какой-нибудь молодой человек взял да и отобрал у меня мою Молли вот так сразу; мне будет так ее не хватать.
Не сдержавшись, он вложил в эти последние слова весь жар своего сердца и был поражен тем, как подействовали на его дочь эти несколько нежных фраз. Молли обвила его шею руками и горько разрыдалась, уронив голову ему на плечо.
– Ну, тише, тише! – проговорил он, поглаживая ее по спине и подводя к софе. – Успокойся. Мне на сегодня и так уже хватило слез, которые, кстати, проливали по делу, избавь меня от них дома, где, надеюсь, дела не так плохи, чтобы их проливать. Ничего ведь серьезного не случилось, радость моя? – продолжал он, чуть отстраняя дочь, чтобы заглянуть ей в лицо. Она улыбнулась сквозь слезы; он не увидел в ее глазах грусти, которая вернулась туда только после его ухода.
– Ничего, милый мой, милый папа! Теперь – ничего. Как замечательно быть вот так с тобой вдвоем – как я счастлива в такие минуты!
Мистер Гибсон осознал подоплеку этих слов, равно как и то, что у него нет способов изменить положение, являвшееся следствием его собственного поступка. Лучше не говорить всю правду до конца – так будет легче им обоим. Поэтому он просто поцеловал ее и произнес:
– Ну, вот и хорошо! Теперь я оставлю тебя с легким сердцем, – право же, я и так задержался за всеми этими пересудами. Ступай прогуляйся – если хочешь, пригласи с собой Синтию. А мне пора. До свидания, малышка моя.
