Молли нездоровилось, и, возможно, это сделало ее избыточно мнительной, но одно точно: в дневных грезах и ночных снах ее преследовал образ Роджера, больного и лишенного помощи в этом неприютном крае. Ее постоянная молитва «Господи, отдай ей живое дитя и не умерщвляй его» была столь же искренней и так же шла от всего сердца, как и молитва истинной матери, пришедшей на суд Соломона. «Верни его живым, верни его живым, пусть даже я больше никогда его не увижу. Сжалься над его отцом! Сделай так, чтобы он вернулся невредимым и зажил счастливо с той, которую любит столь нежно – столь нежно, о Господи, Боже мой!» И после этого она разражалась рыданиями и, вся в слезах, засыпала.
Отношение Синтии к Молли оставалось все тем же: добрым, участливым, благорасположенным; она неизменно демонстрировала свою любовь, а возможно, даже и чувствовала ее, насколько вообще способна была к этому чувству. Молли же достигла поверхностного уровня близости и расположения еще в первые недели пребывания Синтии в их доме, и обладай она склонностью анализировать характер человека, к которому питала неподдельную любовь, то заметила бы, что, несмотря на внешнюю открытость Синтии, ее доверительность имеет определенные границы: за ними начиналась сдержанность, и истинные помыслы Синтии окутывала завеса тайны. Например, Молли не на шутку озадачивали ее отношения с мистером Престоном. Молли была твердо убеждена, что раньше, в Эшкомбе, между ними существовала куда большая близость, воспоминания о которой не вызывают у Синтии ничего, кроме досады и раздражения: она пыталась предать эту близость забвению с тем же упорством, с каким мистер Престон постоянно о ней напоминал. Что именно положило конец их дружбе и почему теперь Синтия питает к мистеру Престону такую неприязнь, равно как и многие другие невысказанные обстоятельства, так или иначе связанные с этими двумя фактами, оставались тайнами Синтии; да и вообще в период зарождения их дружбы Синтия с большой ловкостью отражала все невинные попытки Молли узнать побольше о временах ее раннего девичества. Молли то и дело наталкивалась на глухую стену, которую ей было не преодолеть, по крайней мере теми деликатными средствами, которыми она только и умела пользоваться. Возможно, под нажимом более сильного любопытства, способного обратить в свою пользу любую оговорку, любую вспышку чувства, Синтия и рассказала бы все полностью. Но интерес Молли был порожден исключительно приязнью, а не низменным желанием вызнать всю подноготную, дабы пощекотать собственные чувства; поняв, что Синтия не хочет рассказывать об этом периоде своей жизни, Молли просто перестала заводить о нем речь. На протяжении всей зимы Синтия относилась к Молли с ровной мягкостью и неизменной добротой, однако Молли была единственной, к кому эта красавица проявляла подобное постоянство. Влияние мистера Гибсона, безусловно, шло ей во благо, тем более что она видела, как он к ней привязан; пытаясь по мере сил не уронить себя в его глазах, она поначалу подавляла в его присутствии желание ответить матери очередной колкостью или исказить до неузнаваемости непререкаемую истину. Однако теперь Синтия жила в постоянном напряжении, которое породило в ней нервозность; даже неизменно готовая защищать ее Молли не могла не замечать уловок, к которым та прибегала, когда слова или поступки мистера Гибсона слишком уж противоречили ее желаниям. Над матерью она иронизировала реже, чем раньше, зато стала проявлять по отношению к ней доселе несвойственную ей раздражительность. Все эти перемены в расположении духа и отношении к близким на деле происходили не враз, а мягко и постепенно и растянулись на многие месяцы – многие зимние месяцы с их долгими вечерами и ненастной погодой, которые вообще способны выявлять душевные противоречия, как холодная вода, если плеснуть ею на фреску, выявляет былую яркость красок.
