– Вот ведь вздор. Кстати, я убеждена, что мистер Кокс приехал сюда с намерением объясниться с тобой, – и не надо так вспыхивать. Уверена, что ты это прекрасно заметила, равно как и я, только специально была с ним холодна, я же его пожалела и залечила раны, нанесенные его тщеславию.
– Ты… ты смеешь сравнивать Роджера Хэмли с мистером Коксом? – в негодовании осведомилась Молли.
– Нет-нет, что ты! – поспешно проговорила Синтия. – Они совершенно разные люди. И не надо относиться ко всему с такой убийственной серьезностью, Молли. Я лишь слегка упрекнула тебя, а вид у тебя такой подавленный, будто я переадресовала тебе все те укоры, которые высказал мне твой отец!
– Просто мне кажется, что ты недостаточно ценишь Роджера, Синтия! – твердым голосом произнесла Молли – ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы произнести эти слова, хотя она сама не понимала, почему выговаривает их с такой неохотой.
– Да, согласна! Я по природе не склонна впадать в экстаз и, думается мне, никогда не смогу «влюбиться», как это принято называть. Однако я рада, что он меня любит, мне нравится доставлять ему радость, я считаю его самым лучшим и самым приятным человеком из всех своих знакомых – за исключением разве что твоего отца, когда он на меня не сердится. Что еще я могу добавить, Молли? Ты хочешь услышать, что я считаю его красивым?
– Знаю, многие считают его некрасивым, но…
– Что же, в таком случае я разделяю мнение этих многих, и винить их тут не в чем. Впрочем, мне нравится его лицо – он мне в десять тысяч раз милее смазливого мистера Престона! – В первый раз на протяжении этого разговора Синтия, похоже, заговорила искренне. Ни она, ни Молли так и не поняли, как в их беседу вкралось имя мистера Престона; оно будто невольно сорвалось с ее губ; однако стоило ему прозвучать, как глаза Синтии тут же запылали гневом, а мягкие губы сжались. Молли и раньше видела у нее то же выражение лица при упоминании этого человека.
– Синтия, почему ты так не любишь мистера Престона?
– А ты разве его любишь? Почему ты меня спрашиваешь? Хотя, Молли… – Внезапно ею овладела печаль, что выразилось не только в тоне и взгляде, но и в том, как безвольно повисли ее руки. – Молли, а что ты подумаешь обо мне, если когда-нибудь я выйду замуж за мистера Престона?
– Замуж за него? А он делал тебе предложение?
Синтия, проигнорировав вопрос, продолжала изливать свои мысли:
– В жизни случаются и более странные вещи. Ты никогда не слышала о том, что человек с сильной волей способен принудить более слабого к полной покорности? Одна из моих подруг из пансиона мадам Лефевр стала гувернанткой в русской семье, они живут неподалеку от Москвы. Иногда я подумываю, что стоит ей написать, пусть подыщет мне место в России – только ради того, чтобы не встречаться ежедневно с этим человеком!
– Но иногда кажется, что вы с ним едва ли не близкие друзья, вы разговариваете…
– А что я могу поделать? – нетерпеливо оборвала ее Синтия. Потом взяла себя в руки и добавила: – В Эшкомбе мы водили близкое знакомство, а с таким человеком не так-то просто раззнакомиться. Приходится быть с ним любезной вовсе не потому, что он мне нравится, и он это знает, поскольку я не раз ему это говорила. Впрочем, хватит о нем. Сама не пойму, почему мы о нем заговорили: довольно уже и того, что он вообще существует на свете и живет всего в какой-нибудь полумиле. Господи! Если бы Роджер был дома, и был бы богат, и мог бы жениться на мне безотлагательно, и увезти меня подальше от этого человека! Зря я об этом не подумала – возможно, приняла бы предложение бедного рыжеволосого мистера Кокса.
– Я ничего не понимаю, – призналась Молли. – Мне тоже не по душе мистер Престон, но мне бы и в голову не пришло предпринимать такие решительные шаги только ради того, чтобы оказаться от него подальше.
– Еще бы, ведь ты у нас – такая благоразумная малышка, – проговорила Синтия, возвращаясь к своему обычному тону; она подошла к Молли, поцеловала ее. – Что же, по крайней мере, ты теперь знаешь, как я умею ненавидеть!
– Да. Но я все равно ничего не понимаю.
– Тебе и не надо! Все это старые осложнения, связанные с нашей жизнью в Эшкомбе. А в основе всего этого лежат деньги. Бедность – это так ужасно… но давай поговорим о чем-нибудь другом! А еще лучше, пойду-ка я допишу письмо Роджеру, а то оно не поспеет к отправке почты в Африку!
– А разве ее уже не отправили? Господи, а я-то собиралась тебе напомнить! Нет, уже поздно. Ты разве не видела объявления на почтовой конторе, что письма должны попасть в Лондон не вечером десятого числа, а утром? Боже, я так виновата!
– А я еще сильнее, но теперь уже ничего не поделаешь. Будем надеяться, что он только сильнее обрадуется, когда наконец получит письмо. У меня на душе теперь куда большая тяжесть, ведь твой папа на меня рассердился. Я так его раньше любила, а теперь просто боюсь. Видишь ли, Молли, – продолжала она жалобно, – я никогда раньше не жила рядом с людьми, которые придерживаются столь строгих правил поведения; соответственно, я не всегда понимаю, как мне надлежит поступать.
