Мистер Киркпатрик, как и многие другие, тяжким трудом прокладывал себе дорогу в жизни, будучи еще и обременен многочисленным семейством; он всегда рад был помочь родне, если помощь эта не требовала от него времени, а также (это, пожалуй, было даже более важным условием) если он помнил о существовании упомянутой родни. Визит Синтии на Доути-стрит, лет девять-десять тому назад, практически изгладился из его памяти, тем более что тогда он сразу же препоручил девочку заботам своей в высшей степени великодушной супруги. Время от времени он даже изумлялся, когда обнаруживал среди своих детей, явившихся к десерту, миловидную девчушку, и вынужден был прикладывать усилия, чтобы вспомнить, кто это такая. А поскольку у него была привычка сразу после трапезы вставать из-за стола и удаляться в дальнюю комнатушку, которую он именовал своим кабинетом, и там на весь остаток вечера погружаться в чтение бумаг, образ этого ребенка почти не запечатлелся в его памяти; о существовании той девочки он вспомнил только, когда миссис Киркпатрик написала ему слезное письмо с просьбой приютить Синтию на ночь по дороге в школу в Булонь. Та же просьба повторилась и при возвращении, но вышло так, что сам он ее не видел ни в тот, ни в другой раз, припоминал лишь, что в одном из этих случаев жена его сказала: неосмотрительно, мол, отправлять маленькую девочку в такое дальнее путешествие, не приняв к обеспечению ее безопасности более основательных мер, чем были приняты миссис Киркпатрик. Он прекрасно знал, что жена его устранит любые недосмотры по этой части с тем же рвением, как если бы Синтия была ее родной дочерью; более он о Синтии не вспоминал, пока не получил приглашения на свадьбу миссис Киркпатрик с мистером Гибсоном, уважаемым врачом из Холлингфорда и пр., и пр., – эта любезность вызвала у него не удовольствие, а раздражение.
– Она что, думает, мне нет других дел, кроме как мотаться в такую даль ради какой-то там свадьбы, когда дело Хоутона против Хоутона вот-вот дойдет до суда и у меня нет ни одной лишней минутки? – вопросил он жену.
– Полагаю, она и не слыхивала об этом деле, – предположила миссис Киркпатрик.
– Вздор! Да о нем уже сколько дней трубят газеты!
– Возможно, она не знает, что ты к нему причастен.
– Возможно, – произнес он задумчиво, признавая вероятность подобной неосведомленности.
Но теперь важнейшее дело Хоутона против Хоутона отошло в историю; тяжкая борьба осталась позади, мистер Киркпатрик достиг заветной вехи – получил титул королевского советника, и у него появился досуг, который можно было посвятить родственным чувствам. В один прекрасный день, в пасхальные каникулы, он оказался неподалеку от Холлингфорда; впереди было свободное воскресенье, и он написал Гибсонам, предлагая нанести им визит с пятницы по понедельник, упирая на то, что желает познакомиться с мистером Гибсоном (чего он действительно желал, но не так уж сильно). Мистер Гибсон, несмотря на крайнюю занятость, был человеком гостеприимным, а кроме того, ему всегда было приятно вырваться из замкнутого духовного пространства, где приходилось снова и снова вдыхать один и тот же воздух, и глотнуть свежего; глянуть хоть одним глазком на то, что происходит в большом мире, за пределами его повседневных мыслей и действий. В связи с этим он от души радовался приезду неведомого родственника. Миссис Гибсон вся трепетала от сентиментального восторга, который сама считала родственной привязанностью, хотя вряд ли он был бы столь же бурным, если бы мистер Киркпатрик по-прежнему оставался рядовым юристом с Доути-стрит, обремененным семью детьми.
