- Да, ли-шо-Аолиэ... то есть Брайана... тоже вынес дельфин... - проговорил Луцэ. - Дельфин... А кого-то находил конь... кого-то - огромный пес в заснеженной степи... Николас тоже говорил мне, что спасся на дельфине. В первый раз. Не знаю, что стало с ним во второй.
Луцэ вздохнул снова. Воспоминания давили на его плечи, словно каменные глыбы. Он сгорбился и стал еще меньше, смешнее и беззащитнее.
- Думаю, что это не океан, не степь и не пустыня. Так описывают это место люди, после того, как выберутся из него, подбирая слова и образы. Когда встречаешь дельфина, то понимаешь, что это совсем не дельфин, но по-другому рассказать о нем невозможно. И дельфин, конь, пес, птица - это отражение одной и той же реальности, - сказал Каэрэ.
И Луцэ ответил ему:
- Ты совершенно прав.
- Расскажи мне о дяде, - потребовал Каэрэ.
- Твой дядя проник в Аэолу вскоре после того, как начался эксперимент. Я не знаю, как он это сделал. Возможно, он обнаружил коридор. Он овладел древне-фроуэрским и древне-аэольским, вел диспуты с белогорцами, совместно с учениками перевел книги... Порой мне кажется, что он заранее готовился к этому делу всей своей жизни...
- Какие книги? - спросил Каэрэ.
- Ты совсем глупый, Виктор? - рассердился вдруг отчего-то Луцэ. Каэрэ промолчал.
- Когда Эррэ узнал об этом, он просто осатанел от злости, - продолжал Луцэ. - Бился головой об стену, кричал, что Николас совершил страшное преступление, проникнув в зону эксперимента, принеся внешние идеи в цивилизацию Кси, что его надо под трибунал... я никогда его таким не видел.
- Подожди, Луцэ, - перебил его Каэрэ. - Пусть я буду глупцом в твоих глазах, но ответь мне, что за идеи принес мой дядя сюда?
Луцэ молча пошевелил губами, потом спросил вместо ответа:
- Виктор, ты знаешь, кем был твой дядя?
- Дядя Николас? Он... работал в миссии... для аборигенов каких-то... - запнулся Каэрэ.
- Ты, правда, не знаешь, или боишься? - спросил Луцэ.
- Я не знаю, Луцэ, - честно ответил Каэрэ. - У нас в семье его имя было под запретом с тех пор, как он пропал. Родители боялись преследований, потому что дядя считался государственным преступником. Я любил дядю, хоть и видел его редко.
- Но ты хоть понимаешь, что он был христианином? - устало спросил Луцэ и передразнил Каэрэ: - "Какие книги?" "Какие идеи?"
- А, он проповедовал Христа аэольцам, - проговорил Каэрэ. - Понятно. Но я больше не христианин, Луцэ. Я поклоняюсь Великому Табунщику.
Он выдержал паузу. Луцэ тоже молчал, глядя на него широко раскрытыми от удивления глазами, а потом переспросил:
- Как ты сказал?
- Ты знаешь, Луцэ, - продолжал Каэрэ, смотря в сторону. - Я был крещен, я верил в Бога, я был христианин. Потом, когда я попал сюда и увидел всех этих идолов... когда меня заставляли поклониться Уурту... меня схватили... ты видел эти шрамы... все это было слишком страшно, Луцэ, поверь мне. Я не отрекся, Луцэ. Я стоял до конца. Но Бог не пришел ко мне на помощь. Я был один - против Уурта. Покинутый всеми. И только Великий Табунщик отозвался на мою молитву. И я теперь - целиком принадлежу ему. Мне стыдно перед дядей. Он бы расстроился. Он был религиозным человеком. Бабушка и родители считали его фанатиком и были против того, что он общается со мной, когда я был ребенком. Мне и сейчас горько, что я предал его память. Но не следовать Табунщику я не могу.
- Твой дядя, - произнес Луцэ, вставая, - твой дядя, Каэрэ, был великий человек. И он гордился бы тобой.
Он подошел к стене и включил что-то - загорелся огромный экран.
- Это росписи города Аэ-то. Он сейчас в развалинах. Если ты кочевал со степняками, то, несомненно, слышал о нем.
- Недалеко от Нагорья Цветов? - спросил Каэрэ, чувствуя, как забилось его сердце. - Там я и встретил Великого Табунщика, Луцэ!
- Что ж, - проговорил Луцэ, - смотри!
И он указал рукой на появившиеся на стене-экране картины. Сменяли друг друга изображения, полные света - среди цветов и потоков играли кони, и среди них стоял Человек, протягивающий руки к ним, и они оборачивались к нему, и прислушивались, напрягая красивые, благородные спины и ноги.
- Это - Великий Табунщик, - сказал Луцэ, и Каэрэ кивнул, не в силах оторваться от зрелища, представшего ему.
Лик Стоящего посреди коней уже сиял во всю стену - с крещатым нимбом вокруг золотистых волос.
- Тису, Великий Табунщик, - повторил снова Луцэ, и лицо его озарилось улыбкой. - Его проповедовал твой дядя, Николас. Эннаэ Гаэ.
Прощание Эны.
Огаэ подошел к Эне, ведя за руку оробевшую Лэлу.
На степняке была та самая одежда из старого сундука, которую чинила Аэй. Белая длинная рубаха с алой вышивкой по краю и расшитым золотом и серебром воротом была оторочена темным мехом, а скачущий во весь опор золотой Жеребенок на его груди сиял так, что Огаэ пришлось отвести глаза.
