На плечах Эны был алый шерстяной плащ с вышивкой из скрещенных линий и диковинных птиц, пьющих из чаши. Его белый конь тоже был украшен - отделанная золотом старинная сбруя блестела на солнце, но седла на нем не было и теперь, Эна и теперь не стал седлать своего верного скакуна, лишь положил на его спину ковер, на который рука ткачихи-степнячки когда-то давно бросила весенние маки и выпустила табуны разноцветных коней.
- Ты теперь - Великий Табунщик? - спросила Лэла, боязливо выглядывая из-за спины Огаэ.
- Нет. Я иду к Нему. И пусть тебя коснется Его весна, дитя.
- Я не хочу, чтобы ты уходил. Сначала папы не стало, а теперь и ты уйдешь.
- Дитя, мне надо идти. Мне жаль, что я так и не встретил твоего отца. Скажи ему об этом. Я много слышал о нем.
Эна наклонился со спины коня, поднял ее на руки и поцеловал в лоб.
- Ты ... ты бросаешь нас... я хотел сказать, ты уезжаешь на другое стойбище, Эна? - запинаясь, проговорил Огаэ, стараясь сдержать предательскую дрожь в голосе.
- На другое стойбище - да. Но я не бросаю вас, не бойся. Просто мне надо ехать. Больше некому.
Он снова склонился с седла и поцеловал в лоб мальчика, а потом положил на его плечо свою сильную руку.
- Береги свою названную сестренку. Ты уже мужчина. Ты вырос. А когда ты увидишь своего учителя Миоци, скажи, что Эна передал ему это, - он вложил в ладонь Огаэ гладкий белый камешек, каким играют дети. - Аирэи вспомнит меня. Я его всегда помнил.
Он выпрямился, посмотрел сквозь листву вниз, с холма, на предрассветную степь, о чем-то думая. Эна глубоко вздохнул, вдыхая аромат весенних трав. На его лицо словно упала тень чего-то тяжелого и неотвратимого. Потом он снова обратился к детям, и голос его был немного суров:
- Бегите в стойбище. Здесь опасно.
- Мы останемся с тобой, Эна!- сказала Лэла.
- Идите к стойбищу. Идите к Аэй! Быстрее!
Он слегка подтолкнул их, а его конь ткнулся своей мордой в шею Огаэ.
Сквозь листву старого дуба Огаэ видел воинов Рноа стоящих на равнине. Их пики и сабли сверкали на солнце, их лица, раскрашенные охрой, были похожи на маски предков, которые во множестве колыхались на шестах над их плотными рядами, устрашающе скаля зубы, высовывая языки или выпучивая невидящие белые глаза.
Вдалеке мальчик увидел отряд Циэ, над которым развевалось простое бело-красное полотнище древнего рода Цангэ - "знамя Табунщика". Каким маленьким и жалким он ему теперь казался! Яркие одежды людей Рноа, амулеты из конских костей и камней, упавших в древние времена с неба, отшлифованных и не раз политых кровью пленных врагов, которых приносили в жертву предкам, рядами висели на их мощных шеях, а перья орлов торчали пучками в гривах их вороных коней.
От всего этого сердце Огаэ ушло в пятки. Даже Циэ, который всегда представлялся ему великаном, издали выглядел в своем бело-красном плаще, по сравнению с Рноа, словно подросток с игрушечным луком в руках.
Сыновья Циэ были по бокам от своего отца, тоже на гнедых конях и с луками. Огаэ знал, что луки эти тяжелы, и натянуть их тетиву может только очень сильный воин - но луки в размалеванных ручищах людей Рноа казались подобными тем, что держали каменные изваяния храма Шу-эна в Тэ-ане.
Рноа был прав - он действительно выстроил свое войско, словно каменную стену и разбить его под небом не суждено было никому. Тяжелые мрачные кони и сидящие на них гиганты не ведали, что такое трепет, колебание или страх. Они, без сомнения, не ведали и то, что такое жалость.
Огаэ представил, как копыта с железными подковами топчут тела и дробят черепа и кости побежденных и поверженных степняков, женщин из обоза, детей...он словно увидел раздавленные и разорванные в клочья тела, увидел, как какой-то размалеванный воин в окровавленном плаще и темных от крови кожаных сапогах скаля зубы, подобно маске предка, с зычным смехом протыкает насквозь пикой Лэлу, услышал полный ужаса крик Аэй, и вздрогнул так, что чуть не упал вниз с дерева - настолько страшным и живым предстало все пред его глазами.
"Зачем же, зачем ушел Эна!" - подумал Огаэ, и ощутил, как его сердце захлестнула горечь обиды. - "Он будет снова кочевать по степи один, а мы все погибнем здесь, и Рноа будет пировать, положив доски на тела пленных степняков! Ему хорошо, Эне... Он живет сам по себе... Взял и уехал".
Ему стало вдруг стыдно от этих своих мыслей - как будто слова, которые он произнес про себя, были громкие, как крик, и он обернулся, чтобы увидеть, нет ли кого, кто бы мог их услышать.
Он увидел Лэлу, карабкающуюся к нему по стволу дуба. Она, упрямо закусив губу и не обращая внимания на лезущие в глаза пряди растрепанных светлых волос, неловко цеплялась за сучья, пытаясь найти опору своим расцарапанным в кровь коленкам.
- Ты что?!- на мгновение он забыл и об Эне, и о своей обиде, и о воинах Рноа.- Иди к маме! Здесь опасно!
- Дай мне руку, - деловито сказала она.
...
