- Тогда...тогда я отдам его мкэн Аэй, - заторопился Огаэ.
- Нет-нет, оставь его себе, - остановил его Игэа. - Если мкэн Аэй отдала его тебе, значит, ей хочется, чтобы он был именно у тебя. Ты ведь, как говорят в народе, "родился на ее колени", она самая близкая женщина для тебя после Аримны, твоей матери. Такой обычай у соэтамо. Ты разве не слышал о нем?
Огаэ задумался, рассматривая золотого коня при дневном свете.
- Что это за амулет? - наконец, спросил он.
- Это "Жеребенок Великой Степи", старинный знак. Ты разве никогда его не видел? Дома, у отца?
- Да! - мотнул Огаэ головой, вспомнив. - Да, у нас был такой ковер в большой комнате... Сокуны сорвали его со стены и сожгли...ну, когда пришли выгонять нас из дома...- после паузы добавил он.
Игэа положил лепешку на полотно и обнял мальчика освободившейся левой рукой. Они помолчали.
- Ешь, - сказал Игэа. - Голоден ведь. Тебе отец не объяснял, что означает этот знак?
- Нет. Но я думал всю ночь... Ли-Игэа, это же... это же знак Великого Табунщика?
- Откуда ты знаешь о Великом Табунщике? - воскликнул Игэа в сильнейшем волнении.
- Ло-Иэ рассказывал. Совсем немного. Я спросил его, что значит - "воссиял"...я в свитке прочел, там, после звездного неба, что Великий Табунщик воссиял из мертвых и повернул ладью вспять.
- Так ты прочел свой свиток... Вот как... Значит, ты знаешь о Великом Табунщике... - словно размышляя вслух, проговорил Игэа.
- Немного, совсем немного. И я ничего не понял. Значит, это он и есть? - Огаэ указал на золотого жеребенка.
- Нет, это его знак. Конь - главное жертвенное животное, самая первая жертва после создания мира. Великий Уснувший сам принес ее себе, как поется в древнем гимне, в жертву за мир и людей. Конь - знак его великой любви к людям, как и сияющий в небесах Шу-эн. Но порой Великого Табунщика изображают и как человека - ведь он стал человеком, и воссиял после того, как умер, подобно всем остальным людям.
- Я никогда не видел таких изображений, - сказал Огаэ.
- Неудивительно... Люди прятали их во время гонений Нэшиа, сокуны - уничтожали. Бывало и такое, что стену с изображениями замазывали штукатуркой и молились, обращаясь к белой стене. Или делали статуи, где Великий Табунщик, как младенец на руках своей матери - такие статуи похожи на статуи Царицы Неба. Делали, чтобы сокуны ничего не заподозрили, потому что кара за поклонение Табунщику была ужасной...
Огаэ кивнул.
- Наверное, в Ладье Шу-эна такое же изображение под штукатуркой, - сказал он.
- Возможно, возможно, - кивнул Игэа, и Огаэ понял, что он не знает ничего о том, что произошло с Огаэ той памятной ночью. Учитель Миоци не стал ему рассказывать об этом. Почему?
- Хотел бы я знать, что там изображено, под штукатуркой... - вздохнул Огаэ.
- Великого Табунщика обычно рисовали, как молодого всадника, среди табуна коней. А порой - как Жеребенка среди табуна жеребят. Знаешь, степняки говорят (он очень похоже изобразил акцент степняков) - "Все - его жеребята, табун его".
Огаэ слушал, затаив дыхание.
- А у вас есть лодка на чердаке, ли-Игэа? Чтобы спастись, когда придет большая вода?
- Лодка на чердаке? - переспросил тот.
- Ну да. У ли-Зарэо даже есть. И у почти всех в Тэ-ане есть.
- А, лодка... - наконец, понял Игэа. - Лодка... Нет, дитя мое, нет у нас на чердаке лодки.
- А как же большая вода? Ведь говорят, что она рокочет под землей, - взволновнно спросил ученик белогорца.
- Большая вода... Дитя мое, когда она придет, мы сядем в лодку, которая у нас в сердце...
- Лодка в сердце? - недоуменно переспросил Огаэ.
- Да. Если нет лодки в сердце - то не уйдешь от большой воды. А если в сердце она есть, то найдется и деревянная, когда будет надо. Где, по-твоему, может хранить свою лодку ло-Иэ, кроме как в сердце? - спросил мальчика Игэа.
- В сердце... - повторил Огаэ. - Да, он хранит ее в сердце... Скажите, а у фроуэрцев есть священные лодки? - осмелев, снова спросил он.
- О, это не те лодки, на которых спасаются от большой воды. Светловолосые фроуэрцы хоронили в лодках своих умерших, и отпускали их по реке Альсиач в море, навстречу Соколу-Оживителю. Это - древняя вера народа Фроуэро.
Огаэ помолчал, но было видно, что он хочет задать еще один вопрос - самый важный. Он кусал губы от нерешительности.
- Ты ведь еще не обо всем меня спросил, о чем хотел? - ободряюще сказал Игэа, но глядя не него, а вдаль.
- А вы, ли-Игэа, - мальчик понизил голос до прерывающегося шепота, - вы... когда-нибудь молились Великому Табунщику?
Тогда Игэа резко повернулся к мальчику - их взгляды встретились. Огаэ смотрел в печальные голубые глаза Игэа со страстной мольбой.
- Да, - наконец, сказал Игэа, точно решившись.
- Я тоже, - прошептал Огаэ. Игэа прижал его к своей груди и молча поцеловал.
- Я знаю, что про это никому нельзя говорить, ли-Игэа... - бормотал Огаэ, уткнувшись в пахнущую травами рубаху Игэа. - Я никому, никому не расскажу - не сомневайтесь...
Братья Лэлы
