- Твоя мать подарила мне это, когда ты родился.
Потухшие глаза Огаэ распахнулись и загорелись удивлением.
- Ты родился на мои колени. Я была повитухой твоей матери, Аримны.
Аэй нежно и печально смотрела на него.
- У тебя уже сразу волосы были такие же густые и растрепанные.
Она положила медальон на его ладонь. Он был очень изящной, тонкой работы, и, наверное, стоил немало, но Огаэ не понимал этого. Он подумал о матери, которую не помнил. Она никогда даже не снилась ему - он почти никогда не думал о ней до этого.
- Ты можешь взять его себе, если хочешь.
- Взять себе? - переспросил мальчик.
- Да, конечно.
- Спасибо, - с этими словами он хотел спрятать медальон за пазуху.
- Нет, - покачала головой Аэй. - Так ты его потеряешь. Одень его на шею.
Из другой шкатулки она достала тонкий блестящий шнурок, и, не без труда прикрепив к нему медальон, надела на шею Огаэ:
- Вот так.
...Уже стемнело. При колеблющемся, неровном свете свечи Огаэ рассматривал свой медальон на прочном длинном шнурке.
Лэла высунула голову из-под ярко-синего полога.
- Ты не спишь? Давай играть в камешки!
- Тебе-то уж точно пора спать! - сердито сказал Огаэ, стараясь держать свечу так, чтобы не опалить своих волос и в то же время рассмотреть изображение как можно лучше.
Это был конь, несущийся на всем скаку. Его хвост и грива развевались от неудержимого, подобного вихрю, бега. Голова его была повернута назад - он словно смотрел, оборачиваясь, на тех, кто следует за ним, зовя - "Не отставай!" Над гривой коня золотилось перекрестье.
- Это же Великий Табунщик! - в восторге прошептала подкравшаяся сзади Лэла, и от ее дыхания свеча погасла.
Утро
Огаэ проснулся до рассвета и немного полежал с закрытыми глазами, ожидая, что Миоци позовет его на утреннюю молитву. Потом он вспомнил, что больше не в Тэ-ане и проснулся окончательно. Он отодвинул тяжелый полог и осторожно ступил на теплый деревянный пол. Нянька Лэлы похрапывала в другом углу, рядом с синим пологом, за которым была постель дочки Игэа.
В оконце дул свежий утренний ветер. Огаэ быстро натянул рубаху и начал пробираться к выходу - тихо-тихо, чтобы никого не разбудить.
"Если здесь никто не молится по утрам Всесветлому, как ли-шо-Миоци, я все равно буду делать так, как он!" - подумал маленький ученик белогорца.
- Огаэ! - окликнул его кто-то из полумрака, и он увидел Игэа, одетого для дальней дороги. Он уже был давно на ногах, судя по всему.
- Уже проснулся, малыш? А я думал - будить тебя в такую рань, или нет. Все-таки ты у меня всего лишь первый день!
Огаэ привычно попросил благословения, но Игэа просто погладил его по голове:
- Весна да коснется тебя! Я ведь не ли-шо-шутиик и не эзэт, и не могу благословлять.
Огаэ стало вдруг очень неловко, словно он совершил крайне невежливый поступок.
- Простите, ли-Игэа...
- Ты ничем не провинился, - улыбнулся Игэа ему. У него была приятная улыбка - лицо его озарялось ею и становилось моложе.
- Пойдешь со мной за лечебными травами или хочешь еще поспать?
- Пойду! Когда я жил у учителя Миоци, я привык рано вставать и читать гимны, отвечал Огаэ.
- Мы помолимся по дороге, - сказал Игэа, снова улыбаясь. - Уже нет времени читать гимны.
Когда они проходили мимо изображения Царицы Неба, Игаэ остановился и, склонив голову, проговорил короткую фразу - Огаэ не разобрал ее - и быстро начертил какой-то знак рукой на груди.
- Как мне надо помолиться, ли-Игэа? - спросил Огаэ. Он не мог заставить себя называть его "учитель Игэа" - это звучало бы, точно предательство Миоци.
- Не надо. Взойдет солнце, прочтешь гимны - а я послушаю.
- Но вы ведь помолились?
- Ты ведь не знаешь, кому я молился - как же ты будешь молиться, не зная, кому? Пойдем, скоро рассвет. Обуй сандалии, босиком ты далеко не уйдешь, и надень вот это - еще прохладно, - с этими словами он протянул мальчику шерстяной плащ - как раз по его росту.
Они прошли по тихому, словно вымершему поместью, пересекли лужайку. Игэа уже толкнул калитку изгороди, как их нагнала Аэй.
Поцеловав Огаэ, она сунула ему завернутые в полотенце горячие лепешки, потом порывисто обняла мужа и проговорила:
- Будь осторожен, Игэа.
- Хорошо, моя Аэй, - ответил тот.
Он поцеловал ее, и щеки ее залил румянец. Она кинула смущенный взгляд на Огаэ и закуталась в свое пестрое покрывало.
Игэа поправил на плече ремень дорожной сумы и, пропустил Огаэ вперед, толкнув калитку. Та описала широкую дугу и ударилась о стволы молодой поросли - дождь утренней росы обдал обоих.
Аэй всплеснула руками, но Игэа и его юный ученик уже шли по узкой тропке, ведущей к реке.
Аэй осторожно закрыла калитку, опустила деревянный засов и прислушалась. Высокий детский голос пел вдалеке:
