Первое — это, конечно, движение в сторону фронта: теплушки с красноармейцами или с новобранцами, еще не одетыми в военную форму; потом, после Вологды и Ярославля, пошли платформы с пушками, танками и прочей техникой, — пошли, опережая пассажирские и всякие другие поезда, и все к Москве, к Москве, откуда разветвлялись дороги во все стороны света.
Второе — люди. Люди стали строже и как бы определеннее. Подтянулись. Но в основном — все те же и всё то же. Верили, что война — это ненадолго, что Красная армия — не царская армия, что месяц-другой — и она будет в Берлине. Вот тогда-то весь мир и узнает, что такое солидарность трудящихся всех стран.
Николай и Верочка тоже верили, что такое вполне возможно. Но где-то в глубине души в Матове маленькой ледышкой сидело сомнение, что эта вера имеет под собой прочную основу: он видел немцев на границе осенью тридцать девятого, среди них были и вчерашние рабочие, и все они почти не скрывали своей неприязни к русским, к Советскому Союзу, к России, а к Красной армии — еще и надменного пренебрежения. Это не сразу бросалось в глаза, но если присмотреться да поговорить…
Как жаль, что особо присматриваться было некогда, а поговорить — почти невозможно. Только тот факт, что он скрывал свое знание немецкого, позволяло Матову слышать неосторожные реплики, не предназначавшиеся для чужих ушей, а эти реплики подчас говорили о многом.
В Москву Матовы приехали утром. Едва войдя в квартиру, Матов тут же позвонил знакомому офицеру-генштабисту, с которым работал во время финской кампании на Карельском фронте, но тот ничего определенного ему не сказал и посоветовал скорее ехать по назначению. Лишь отчаянная мольба Верочки заставила Матова переночевать дома, в московской квартире. Но едва лишь за окном забрезжило, он выпустил из своих объятий недавно уснувшую жену и, так и не смежив глаз, выбрался из-под одеяла.
Побрившись и приняв холодный душ, Матов вышел из ванной комнаты в халате и услыхал, как на кухне звенит посуда и переговариваются женские голоса, а в комнате тестя и тещи стучат выдвигаемые из трюмо ящики. Он испугался, что Верочка снова станет уговаривать его провести дома оставшиеся пять дней отпуска, но успокоился лишь тогда, когда, одевшись в полевую форму, вышел на кухню и увидел заплаканные глаза жены, уже смирившейся с его отъездом, и суровое лицо тещи.
А вслед за ним на кухне появился и тесть, высоко неся свою седую голову. Прокашлявшись, он торжественно обратился к Матову:
— Так что, дорогой зять, вчера мы вроде как проводили тебя и простились, а сегодня уж это так — посошок на дорожку, и мы всё понимаем и сочувствуем, и вот прими от меня… от нас всех вот эту… вот этот подарок, как от бывшего офицера и полкового врача… вот, именной, — и с этими словами протянул Матову деревянную коробку.
Матов открыл крышку: на зеленом бархате лежал вороненый револьвер с медной пластиной на рукоятке, на которой было выгравировано: «Полковому доктору капитану А. А. Кострову от сослуживцев с благодарностью. Румынский фронт, 16 апреля 1916 года».
Матов подержал в руках холодную тяжелую сталь, качнул головой.
— Большое спасибо вам, Алексей Александрович, но я не могу принять этого подарка. Оружие у меня есть, а фронт — не то место, где хранят такие реликвии. Потеряю. Но я очень польщен, честное слово, — произнес Матов, возвращая коробку. — Да и как знать, не пригодится ли он вам самому.
— Жаль, но вы, пожалуй, правы, — нисколько не огорчился профессор. И тут же добавил с пафосом: — Но помните, помните, что вы принимаете эстафету от старшего поколения: и враг у нас тот же, и Россия та же, нельзя ее посрамить и отдать немцам на поругание.
— Мы постараемся, — пообещал Матов, растроганный чуть ли ни до слез, вспомнив при этом, что почти такими же словами напутствовал его и все нынешнее поколение престарелый сказитель. А ведь тогда война еще лишь предполагалась.
От проводов Матов отказался решительно, пояснив:
— Мне будет проще одному. И легче.
Старики его поддержали — и Верочка смирилась.
Последние поцелуи, чемоданчик, вещмешок, последний раз прижал к себе с трудом сдерживающую себя жену, попятился, высвобождаясь из ее объятий, вышел за дверь и, не став дожидаться лифта, побежал вниз по ступенькам, а через час пассажирский поезд «Москва-Минск» отстукивал последние часы и минуты уже не мира, но еще для Матова и многих других и не войны.
Поезд остановился в Смоленске. Была глубокая ночь. По вагонам пошли патрули, светя электрическими фонарями, заглядывали в купе, проверяли документы, повторяли усталыми голосами:
— Товарищи, поезд дальше не пойдет. Военнослужащие должны обратиться в комендатуру станции за направлением. Гражданские лица могут вернуться назад этим же поездом.
— Почему дальше не едем? — спросили в соседнем купе командирским басом.
— Дальше бомбят, товарищ полковник, — ответил старший лейтенант, начальник патруля. — Пути разрушены. — И добавил: — Немцы уже в Минске.
— Как в Минске? Этого не может быть!
Но патруль уже шел дальше, и слышалось то же самое:
— Товарищи, поезд дальше не пойдет. Все военнослужащие…
