Телега въехала на паром, туда же загоняли овец. К берегу подъезжали новые телеги. Коровы и лошади медленно входили в воду, подгоняемые пастухами, брели, вспенивая воду. Паром двигался несколько правее, где было поглубже, наконец пристал к этому берегу, телега поднялась к окопам, с нее соскочил высокий мужчина в полотняном картузе и брезентовом плаще. На передке сидела молодая женщина, вровень с бортами тесно стояли ягнята и блеяли жалобными, пронзительными голосами.
— Откуда вы? — спросил Матов.
— С Позадруття, товарищ командир. С колгоспу «Ленинский шлях». А я есть голова цяго колгоспу Максим Илляшевич. Вот мои документы. Со мной двадцать человек: скотники, доярки, их диты. Нимец, кажуть, вже у Березено. Завтра здесь буде.
— Не может быть, — не поверил Матов.
— Та як же не могет быть, колы вин вже взяв Толочи и до Могилева пидходить.
— Откуда у вас такие сведения?
— Так люди бегуть видтеля, ось вони и кажуть. Страшенные дела робятся — лютует нимець. Усих бье. Жидив — так пид корень. Дитый, жонок — усих пидряд. Уси идуть через Копысь: мост тамо. А мы тутотка. Пропустите, чи ни?
— Пропустим… Конечно, пропустим! Только пройдите вдоль берега, минуя позиции. В километре отсюда свернете направо: там дорога на Оршу. Но вам лучше идти на Красный.
— Ни, мы пидемо до мисця Горки, а потим куды скажуть, — успокоил Матова председатель колгоспу. Затем предложил: — А вы не возьмите у нас несколько коров и овець? Дюже ноги посбивали. Не дойдуть до миста.
— Возьмем. И расписку напишем.
— О це добре, товарищ командир. О це добре.
Стадо, мыча и блея, повернуло налево, не доходя метров тридцати до окопов, потянулось вверх по течению Днепра. Паром доставлял новые подводы, в основном с женщинами и детьми. На приречном песке остались четыре буренки и больше дюжины овец, окруженные красноармейцами. Овцы блеяли, коровы оглашали окрестности призывным мычанием. Возле них гомонили повара с батальонных кухонь и добровольные помощники. С реки неслись голоса купающихся красноармейцев. Ротные дневальные под приглядом старшин тащили термоса с кашей и чаем, корзинки с хлебом.
«Немцы подходят к Могилеву и Орше, — с тревогой думал Матов, шагая к своей землянке. — Следовательно, у нас в распоряжении не больше одного дня на учения и окончательную отработку возможных вариантов оборонительных боев…»
В землянке его ожидал старший лейтенант Крупов.
— Нет, была бы моя воля, — возмущался Крупов, — я бы этого Загорулько расстрелял на месте. Это надо же: его послали с заданием, а он распустил людей по хатам, те пьянствуют беспросыпно, пристают к местным женщинам… колхозники возмущены, собираются жаловаться в районные партийные органы. Я узнал, что лейтенант Загорулько известен здесь как очень нечистый на руку человек. У него, между прочим, строгий партийный выговор за превышение власти и еще за что-то. Кажется, за моральное разложение. Он служил в этих краях участковым инспектором, потом его перевели в Копысь с понижением в звании и должности. Я приказал Загорулько от вашего имени сегодня же прибыть в расположение батальона вместе со всем взводом. Не позднее шести часов вечера. Договорился там с местными активистами, что они будут следить за дорогой и предупредят нас на случай появления немцев. Часть колхозников уже ушла в лес, колхозную скотину разобрали по дворам, большую часть отправили на восток вместе с другим стадом. Вы их, наверное, видели.
— Видели. Что касается взводного Загорулько, так это мое упущение, — признался Матов. — Не выяснил, что за человек этот лейтенант. Прельстило меня его знание местности и внешняя солидность.
— Да, вид у него ангельский, а видели бы вы его там — совсем другой человек: этакий, простите за выражение, хам и самодур.
Взвод вернулся даже раньше — часа в три, но без своего командира и еще нескольких красноармейцев. Привел взвод помкомвзвода сержант Бахматов. Двадцать три человека стояли, понурив головы, перед строем батальона, ожидали решения командования. У ног их лежали винтовки и поясные ремни с патронташами.
— В минуту, когда враг топчет нашу землю, когда гибнут наши братья и сестры, наши отцы и матери, наши дети, когда горят наши города и села, вы изменили своему воинскому долгу, предали Родину и своих товарищей! — выкрикивал, стоя перед строем батальона, старший политрук Матвеичев. — Так пусть же ваши товарищи и судят вас. По закону военного времени вы достойны смерти. Слово представителям батальона.
На середину вышли выбранные от каждой роты и противотанковой батареи, прибывшей на позиции лишь сегодня утром. Общий приговор был таким: расстрел перед строем, но ввиду того, что товарищи красноармейцы осознали свою вину и вернулись на позиции, дать им шанс искупить ее в предстоящем бою, а если кто из них струсит, того расстрелять на месте без суда и следствия как предателя и изменника советского народа. Что касается лейтенанта Загорулько и тех одиннадцати красноармейцев, кто вместе с ним дезертировал из рядов Красной армии, то их имеет право расстрелять каждый, где бы ни встретил этих предателей и дезертиров.
