Еще Алексей Петрович решил, что надо будет завтра же все это записать по горячим следам, чтобы не выветрилось из памяти, особенно мелочи, детали, видимые пустяки, которые и есть основа любого бытия. Даже такого, как у него в последние дни. Ведь и у тысяч других то же самое или нечто похожее.
Он не заметил, как уснул. Ни гроза, бушевавшая над его головой, ни ручейки, проливавшиеся на него там и сям, не могли вырвать его из глубокого, полуобморочного сна, и он лишь стонал во сне и ворочался с боку на бок, то вытягиваясь во всю длину своего тела, то сжимаясь в комок.
Было раннее утро, солнце только-только оторвалось от горизонта, прошивая лесную чащу там и сям острыми потоками света. Алексей Петрович окончательно проснулся, тряхнул часы, послушал: часы шли. Вот только трудно сказать, сколько сейчас времени. Скорее всего, часа четыре: июль все-таки. И он поставил стрелки на четыре. Но и проснувшись окончательно, продолжал лежать и прислушиваться к окружающему его миру. Мир этот теперь не казался ему таким уж враждебным, каким казался еще вчера, в нем даже имелись свои прелести. Наполненный звуками капель, падающих с деревьев, пением птиц, журчанием ручья, мягким туманом и косыми потоками света, он, этот мир, будто бы говорил: смотри, как все переполнено прекрасным, как оно животворно и бесконечно, а ты, жалкий пигмей, пытался меня проклясть и даже остановить свою жизнь, которая тебе дана не зря, а с какой-то определенной целью.
Алексей Петрович выбрался из шалаша, потянулся и сразу же спустился к ручью. Умывшись, занялся охотой на лягушек. На этот раз твари располагались метрах в двух-трех от ручья в густой траве, где, надо думать, продолжали ловить насекомых. Через полчаса два десятка лягушек были пойманы, убиты, отделены от задних лапок и заброшены в кусты. Весело горел костерок, шевелились лягушачьи лапки над огнем. Алексей Петрович, вращая прутики с насаженными на них лапками, глотал голодную слюну. Он все делал не торопясь, не думая о войне и даже о предстоящей дороге. Позавтракав, выкурил папиросу, проверил пистолет и еще часа два записывал в блокнот впечатления от минувших дней, начиная со встречи с генералом Коневым, безумной атаки наших танков и конницы на деревню и чем она закончилась. Он коротко описал дорогу с брошенными танками и машинами, бой с немецкими мотоциклистами, такой неожиданно короткий и удачный, но ни словом не упомянул об убийстве раненого немецкого офицера, оставив это на потом. Затем дошла очередь до встречи с толпой красноармейцев, ночевка в далеком отсюда селе, — и так вплоть до сегодняшнего утра. Закончив писать, он свою командирскую сумку пристроил под ремень, чтобы не мешала, затоптал костер и пошел сперва вдоль ручья, а когда тот свернул резко на северо-запад, двинулся напрямик, ориентируясь на солнце и деревья.
Так он шел часа четыре, никого не встречая. Наткнувшись на лесную малоезженную дорогу и, поразмыслив, стал продвигаться метрах в двадцати от нее, не теряя дорогу из виду. Пройдя таким образом несколько километров, услыхал ровный гул движения большой массы людей и машин, кинулся на этот гул и, если бы не споткнулся и не упал…
Лежа и потирая ушибленное колено, он сквозь деревья и просвет между кустами увидел бредущих людей, военных и гражданских, бредущих как-то не так, как им положено, а обреченно, лениво и тупо… и еще бог его знает как, и, только тогда, когда в поле его зрения попал человек в серой форме, с засученными рукавами, с каской у пояса, термосом и флягой, с винтовкой в руках и ранцем за спиной, только тогда догадался, что это не настоящее войско, а бывшее, и он, если бы не упал… и кто-то, видимо, бережет его от этой незавидной участи.
Алексей Петрович попятился, не отрываясь от земли, и пятился так долго, пока чаща деревьев и кустов не скрыла от него дорогу, хотя ровный гул все еще пробивался сквозь толщу леса, наплывая равнодушными волнами. Алексей Петрович встал, отряхнул колени, беспомощно огляделся и пошел влево, пересек давешнюю лесную дорогу, влившуюся в ту, другую, и, наткнувшись на овраг, забился в бурелом и просидел там до вечера, то порываясь куда-то идти, то с тоской глядя на заросли, покрывающие скаты оврага, но видя все ту же дорогу и бредущих по ней плененных своих соотечественников.
