Первый блин вышел комом: лапки подгорели, хрустели на зубах, были безвкусны и пресны. Следующую партию Алексей Петрович держал уже не над огнем, а над углями — и результат не замедлил сказаться: вкус проявился — вкус не посоленного рака, — случалось ему есть в деревне во время отпуска, покупая раков у деревенских мальчишек. Короче говоря, ничего жуткого. Даже наоборот. А с диким луком — можно считать деликатесом.
Когда все лапки были съедены, Алексей Петрович почувствовал, что тело наполнилось и в голове появились какие-то мысли, не связанные с едой. И первая мысль была о том, что он непременно когда-нибудь напишет об этом своем опыте, как и обо всех своих приключениях, напишет с юмором, потому что без юмора об этих приключениях писать нельзя, то есть нельзя этим приключениям придавать слишком серьезное значение.
Но пока ему было не до юмора. Вечерело. Комары неистовствовали. Там, куда садилось солнце, погромыхивало почти беспрерывно, точно скорый поезд по железному мосту, — скорее всего, гроза. Провести ночь под дождем казалось теперь верхом несправедливости даже большей, чем голод, немцы, полицаи, выстрелы и сумасшедший бег. С голодом он вроде бы справился, от немцев и полицаев убежал — сказалась некоторая тренировка за истекшие почти трое суток, теперь предстояло укрыться от дождя.
Алексей Петрович оглядел притихшие деревья: они ничего ему не подсказывали. Но он что-то когда-то читал — что-то о шалашах из веток, вигвамах из шкур и еще чего-то там из корья. Шалаш из веток представлялся самым доступным из всего читанного, и хотя тело точно налилось свинцом, он, преодолевая усталость и сонливость, оторвал его от валежины и направился к ельнику с перочинным ножичком в руке. Однако ветки резать не пришлось: они неплохо ломались, и скоро он сложил из них порядочную кучу, которую удалось перетащить к костру лишь за четыре приема.
Но сами ветки — еще не шалаш. Что-то там должно быть еще. Алексей Петрович морщил лоб и оглядывался по сторонам, отыскивая подсказку. Из кучи плавника торчащая палка навела его на мысль, что у шалаша должна быть некая основа. Как у всякого технического сооружения. Далее начались муки творчества на уровне строительства и архитектуры. Он так увлекся этим, что очнулся лишь тогда, когда вдруг стало совсем темно. И ни то чтобы солнце успело убраться за край земли, а что-то поглотило его, невидное за плотной стеной леса. И гулкие раскаты грома приблизились настолько, что это темное нечто должно вот-вот накрыть его и уничтожить.
Но у него есть теперь, куда прятаться.
Алексей Петрович встал на четвереньки и забрался в свой шалаш. Он похвалил себя за то, что предусмотрительно под ветки положил бересту и куски сосновой коры, которая пластами отделялась от лежащего дерева. Правда, под этой корой прижились муравьи, но тут уж ничего не поделаешь: кто-то должен был пожертвовать ради него своим благополучием. Муравьи остались возле дерева со своими белыми яйцами и многочисленными дырками в этом дереве, зато колючие ветки не свисали внутрь шалаша и не мешали ему там ворочаться с боку на бок на подстилке из веток же и травы. Оставалось к самому входу подтянуть костер, чтобы заслониться от комаров, надымить в самом шалаше и тогда уж точно — можно спать.
Вот, кажется, и все: большего сделать все равно невозможно. Коряво, неуклюже, топорщится во все стороны и наверняка на сто процентов не защитит от дождя, однако он сделал это сам, сделал впервые в своей жизни, значит, он еще на что-то способен, значит, это еще не конец…
Алексей Петрович вытянулся на своем ложе и устало закрыл глаза. Однако сон не шел. Тело болело и ныло, саднило, чесалось, будто ему под одежду всыпали пригоршню блох, муравьев и еще черт знает какой твари, предварительно избив и вывернув все суставы на дыбе. Чесаться было бессмысленно, и вообще всякое движение не имело смысла, надо перетерпеть и притерпеться. И действительно, через несколько мучительных минут зуд стал тише, боль, нытье и ломота отпустили.
И тут же, точно стояли у входа в шалаш в ожидании, в голове замельтешили, напластываясь друг на друга, картины минувших дней, из них стали вываливаться, как из рамки, такие подробности, какие он пропустил впопыхах или не понял их значения. Он только теперь разглядел ужас в глазах Марфы Посадницы и матери мальчика Пети — ведь им-то бежать некуда; он вспомнил, как споткнулся Петя при упоминании об отце и что говорили о мужике Стеши полицаи, и понял, что отец мальчика где-то рядом, возможно — в лесу, в партизанах; он подивился еще и тому, как быстро немцы наладили местную власть или хотя бы ее основы, а более всего — что у немцев нашлись помощники из русских же, хотя он был почему-то уверен, что перед такой всенародной бедой, как вторжение неприятеля, все должны сплотиться ради одной цели — избытию этой беды, а вот поди ж ты: все да не все. А если прибавить сюда тех дезертиров, с которыми столкнулись Сайкин и Шибилов, и под каким кличем это произошло, и рассуждения Сайкина, то думать есть над чем, и убежать от этих дум невозможно.
