Он и раньше слышал об окруженных западнее Минска советских армиях, видел страшный разор на дорогах после налетов немецких самолетов, принимал участие в паническом бегстве, может быть, целой дивизии, следовательно, должен был предполагать о возможности попадания в плен какой-то части красноармейцев и командиров, но вид бесконечно движущейся массы обреченных на неволю людей произвел на него впечатление ужасное, будто именно он сам, писатель Задонов, виноват в их неволе и теперь ему предстоит отвечать перед всем миром за эту вину. Но уж кто-кто, а он-то ни в чем не виноват. И если все-таки кто-то виноват, так это Сталин и все прочие, засевшие в кремлевских кабинетах, не сумевшие подготовить к войне страну и армию, обманывавшие народ, в том числе и его, писателя Задонова, уверениями, что Красная армия — всех сильней, заставляя его, писателя Задонова, обманываться и обманывать других. Будь они все прокляты! И вот он сидит в этом паршивом овраге, всеми брошенный, искусанный всякой тварью, и не знает, куда идти и что делать. И не исключено, что однажды нарвется на немцев — и что тогда? Стрелять или стреляться? Не лучше ли вот сейчас? — и никаких мук, никаких желаний и сомнений. Напишут: пропал без вести. А ему, мертвому, какая разница, куда и как он пропал?
Но Алексей Петрович на сей раз даже пистолета не стал вынимать из кобуры, зная наверняка, что не поднимется его рука на такое дело. Да и проклятья его в адрес Сталина не более чем скулеж и брюзжание отчаявшегося интеллигента, потому что кому-кому, а уж ему-то, бывшему спецкору газеты «Гудок», хорошо известно, из какой глубокой ямы поднималась страна при большевиках, и если там есть вина Сталина и его окружения, то исключительно в том, что поднимать они начали ее с опозданием лет на пять-шесть, а до этого грызлись между собой за власть, метались из стороны в сторону, пока не нащупали твердую дорогу и не встали на нее бесповоротно. При этом он, Алешка Задонов, и многие из его окружения не очень-то им, большевикам, помогали поднимать свою страну, злорадствовали, видя явные просчеты, пророчили скорую гибель, и лишь тогда, когда пророчества не сбылись, начали впрягаться в общий хомут.
Только на закате, устав от собственных мыслей и ужасных представлений о том, что может с ним случиться, Алексей Петрович решил, что сидеть на одном месте — ничего путного не высидишь, что надо идти, а там что бог даст. И он решительно выбрался из своего убежища и вновь приблизился к дороге, на которой видел пленных. На этот раз дорога была пуста, и ни влево, ни вправо не было заметно ни единой души и никакого движения. Он опасливо перебежал дорогу и снова углубился в лес. Теперь надо было отыскать ручей или озерко, большую лужу, наконец, и только там устраиваться на ночлег.
Через час-полтора, когда почти совсем стемнело, а ни ручья ни речки ему не попалось, Алексей Петрович вдруг почувствовал, что потянуло дымком и даже запахом съестного. Остановившись в нерешительности, он в конце концов двинулся на этот запах, понимая в то же время, что запах этот может оказаться ловушкой.
Вскоре между деревьями мелькнул слабый огонек костра. Еще десять метров, еще пять и еще. Конечно, это не могли быть немцы. Но и не обязательно друзья. Наученный горьким своим и чужим опытом, Алексей Петрович остановился за неохватной сосной. Отсюда видно, что возле костра сидят двое. Один из них, похоже, женщина. Другой… О другом человеке ничего определенного сказать нельзя: он сидел спиной к Алексею Петровичу в накинутой на плечи шинели, в фуражке, ковырял палкой в костре, отчего вверх взметывались стаи искр и пропадали в сомкнутых кронах лип и осин. Похоже, кроме этих двоих возле костра больше никого нет. Одуряюще пахло пшенкой, мясными консервами и лавровым листом.
Достав из кобуры пистолет и аккуратно взведя курок, Алексей Петрович двинулся к костру. Он шел щупающими шагами, и все-таки метрах в десяти от костра под его ногой тихо треснула веточка — мужчина резко обернулся, вскочил, громко лязгнул затвор винтовки.
— Кто такие? — негромко спросил темноту мужчина.
— Свои, — ответил Задонов.
— Кто — свои?
— Интендант третьего ранга Задонов…
— Вы один?
— Да, один.
— Подойдите, но медленно, руки поднимите вверх.
Алексей Петрович поднял руки, в одной из которых оставался пистолет, подошел, остановился в пяти шагах от мужчины. Пояснил:
— Я журналист. Вот… заблудился…
— Как вы себя назвали?
— Задонов.
— Не Алексей ли Петрович?
— Он самый: Задонов Алексей Петрович.
— Боже мой! Вот так встреча! Да опустите вы руки! Я же вас знаю. Вернее сказать, знавал вашего покойного батюшку и вашего брата, Льва Петровича. Тоже, к сожалению, покойного. Моя фамилия, если помните, Дрёмучев, зовут Леонтием Варламовичем. Из дворян. Работал с вашим братом…
— Да-да, как же, как же, — поспешил подтвердить знакомство с Дрёмучевым Алексей Петрович, хотя самого его не помнил, но фамилию — это уж точно: редкая фамилия, тем более что, почему-то, с ударением на первом слоге.
