Двенадцать человек стояли между нарами в узком проходе. Ерофеев, держа керосиновую лампу-пятилинейку перед собой, шел вдоль строя, останавливался возле каждого, и каждый называл себя и кем числится в батарее. Были тут наводчики, заряжающие, ездовые, связисты; молодые и не очень, стройные, сутулые, низкорослые и чуть повыше. Ерофеев над ними возвышался на целую голову. Выяснилось, что лошадей забрали с самого начала для подвоза боеприпасов да так и не вернули, решив, видимо, что батареи с этого места трогаться не придется. В последнем бою оба взводных и командир батареи погибли, два орудия разбило прямым попаданием, одно раздавлено прорвавшимся на позиции немецким танком. А еще неделю назад был дивизион и все, что полагалось по штату: орудия, командование…
— Теперь будем воевать вместе, — сказал Ерофеев, закончив обход. — Как долго — зависит от обстоятельств. И от нас самих тоже. Желательно — как можно дольше. Все свободны. Командиры орудий — ко мне в закуток.
Когда трое командиров расселись, Ерофеев спросил:
— Ваше мнение о позиции и о минувшем бое. Только коротко. Начнем с сержанта Побудько.
— Та що о позиции? Позицию не мы выбирали, товарищ лейтенант. Но трошки бы сдвинуть вправо — було б в самый раз. Потому как танки тут могут пройтить тильки миж ставка… ричка по-нашему, по-хохлацки, и миж трамвайной линией. А за линией — цэ вже не нашего полку мисто, там други батареи стоять. А що касаемо бою, так що тут балакать? Ничого. Вони идуть, мы стреляемо. Ось и усе.
Остальные согласились со словами сержанта Побудько. Один лишь младший сержант Рудаков добавил:
— Надо бы негодные орудия поставить так, будто они годные, чтобы немец по ним больше палил, а наши поглубже зарыть и сзади железные листы поставить… тут их много возле трамвайной линии валяется.
Командиры орудий закивали головами.
— А что, для того, чтобы зарыться поглубже, нужен особый приказ? — спросил Ерофеев, вглядываясь в смутные пятна лиц командиров орудий. — Самим же надо, не начальству.
— Так-то оно так, — возразил Рудаков, — а только по наставлениям глубже зарываться не положено.
— Так чего ж вы хотите? — настаивал Ерофеев, пытаясь прояснить вопрос. — Зарыться в землю так, чтобы вас не видно и не слышно было?
— Так он же идет как? Он идет лавой, из пушек-пулеметов палит, а мы как на блюдечке. А стреляем с двухсот-трехсот метров. А он как раз на бруствер лезет, брюхо подставляет, тут, самое дело, угол наилучший, — неторопливо разъяснял младший сержант Рудаков. — В брюхо ему как влепишь — самое оно и есть.
— А листы зачем? — продолжал допытываться Ерофеев.
— Так чтоб защитить расчеты от осколков снарядов и мин, которые рвутся сзади. Спереди-то худо-бедно, щит прикрывает, а сзади одни штаны.
— Хорошо, — согласился Ерофеев. — Листы-то большие?
— Два метра на полтора и десять миллиметров толщиной, — сообщил Рудаков. И добавил: — Лошади нужны. А лучше — трактор.
«Смеются они надо мной, что ли?» — подумал Ерофеев, а вслух сказал:
— Днем прикинем, что можно, а что нельзя.
— Если живы будем, — добавил рядовой Колокольцев.
Серый рассвет высветил три «сорокопятки», расположенные метрах в пятидесяти позади окопов и примерно на таком же расстоянии друг от друга, высветил сами окопы, но только те, что впереди, а что влево и вправо и весь передний край, так это все покрывала плотная пелена тумана, сквозь которую проступали колья с колючей проволокой и накренившийся немецкий танк, осевший боком в пехотный окоп. Еще один танк стоял совсем близко, не доехав метров пятнадцати до землянки. Белел на броне крест, вызывая у Ерофеева чувство тоски и жгучей ненависти. Сама броня, выкрашенная в серо-зеленый цвет, лоснилась от мокроты. Блестели, будто начищенные, траки гусениц. С них звучно капало — и до того мирно, что, если прикрыть глаза, представится вовсе не танк, а что-нибудь из прошлого: крыльцо, и он стоит и ждет свою жену, которая задержалась в квартире, отдавая последние распоряжения свекрови, а с крыльца капает, капли падают в пробитую бороздку с водой: кап-кап-кап…
Ерофеев тряхнул головой, стараясь понять, что говорит ему сержант Побудько.
— Завтрак вже принесли, — полушепотом говорил тот. — Писля завтрака на позиции поправить ровики, тэ да сэ, в симь тридцать нимець зачнеть обстрел, в восемь можеть пидти у атаку. Ось так кажный дэнь, товарищ лейтенант.
— И давно вы здесь?
— Осьмый дэнь.
— Танк вчера подбили?
— Учера.
— Экипаж погиб?
— Одного у плин узяли. Ранетого. Други у танке. Треба вынать, бо завоняются.
— Пушка исправна?
— А бис еи знаить.
— Надо посмотреть.
— Посмотримо, товарищ лейтенант. Там ще и кулымет е. Тэж сгодиться.
Ерофеев приподнялся на носки, стараясь разглядеть что-то чернеющее впереди, в разрыве колючей проволоки.
— Вы, товарищ лейтенант, — шепотом произнес сержант Побудько, потянув Ерофеева за рукав, — дюже не высовывайтесь, а то у них снайпера — зараз дырку в голове просверлят.
