Едва заработал мотор и танк сдвинулся с места, начался новый обстрел, и снаряды все гуще стали ложиться возле танка и блиндажа, в котором находился Ерофеев. Ясно, что немцы заметили возню с их танком и решили танк уничтожить.
«Не успеют», — нервничал Ерофеев, глядя, как неуверенно, толчками, движется стальная махина, переваливаясь на неровностях перепаханной снарядами и бомбами земли. Потом тяжелый снаряд ударил в угол блиндажа, выворотив бревна перекрытия, и Ерофеев, полузасыпанный землей, оглохший, придавленный чем-то тяжелым, уже не видел, как танк все-таки скатился в лощину, скрытую от немцев пологим холмом.
Очнувшись, Ерофеев почувствовал, что его кто-то тянет за обе руки, и перед глазами маячит что-то светлое — то ли кусок неба, то ли голубого огня, пронизываемого красными вспышками боли. Он собрал в кулак всю свою волю, чтобы не закричать и снова потерял сознание. Он не видел и не слышал боя, который вели батальон и его батарея с немецкими танками и пехотой. Время от времени он приходил в себя, пытался понять, где находится и почему, видел перед собой бурую стену неровно стесанной земли и узкую полоску неба над головой, пытался двигаться, но сильная боль в раздавленной ноге и переломанных ребрах вновь отбрасывала его в беспамятство.
Очнувшись в очередной раз, помня предыдущие попытки и чем они заканчивались, Ерофеев остался полулежать-полусидеть без движения, в ожидании, что кто-то наткнется на него и поможет выбраться из узкой щели, похожей на могилу. Иногда ему мерещилось, что вот уже пришли люди, чтобы засыпать его землей, а он еще жив…
Мстительно и ожесточенно долбила немецкая артиллерия. В голове у Ерофеева гудело, он плохо слышал, еще хуже соображал, каждый близкий разрыв снаряда повторялся еще раз где-то в затылке, отдавался в теле звенящей болью. Земля вздрагивала от ударов, сверху что-то сыпалось, падало, небо затянуто мглою, а рядом лежит кто-то на спине, ногами в стоптанных ботинках к нему, Ерофееву, лежит полузасыпанный, одна рука вдоль тела, другая, согнутая в локте, торчит из земли, пальцы скрючены, но главное — он, этот человек, даже не пытается освободить свое лицо.
«Как же он дышит?» — подумал Ерофеев и попытался повернуться на бок, чтобы помочь этому человеку, но собственное тело откликнулось на его желание такой болью, что, показалось на миг, будто оно, его тело, сплошная и страшная рана.
Стрелять наконец перестали. Вверху, над самой щелью-могилой, тянется черная пелена дыма: что-то там горит, скорее всего, тот самый танк, который должен был скатиться в лощину. Сознание тускнеет, дышать все труднее. Ерофеев вдруг понял, что умирает. Понял, но не удивился и даже не испугался. Он представил себе, что скоро встретится со своей женой и дочерьми, как они обрадуются ему… И хотя Димка не верил в существование «того света», но думать о том, что он встретится «там» с ними, было приятно, успокаивало, делало смерть не страшной, а почти желанной.
Вверху что-то заскрежетало — и небо закрыла огромная тень. Ерофеев с трудом разлепил тяжелые веки и увидел сверкающие траки гусениц, задранных в небо. Через мгновение гусеницы упали поперек щели, на Ерофеева посыпалась земля, с лязгом и скрежетом танк перевалил через нее и скрылся из виду.
И тотчас же далеко вверху, на сером фоне низких облаков Ерофеев увидел немца. Немец перепрыгнул через окоп и скрылся из виду. За ним второй, третий, сразу еще несколько. Потом еще немец. Этот, перепрыгнул как-то не слишком удачно, поскользнулся, упал на вытянутые руки, затем вскочил, обтер руки о штаны.
Димка впервые видел вооруженного немца, тем более так близко.
Немец был в серо-зеленой куртке и таких же штанах, перемазанных желтой глиной, в такой же каске, и тоже в грязно-желтых кляксах, короткий автомат висел у него поперек груди, на ногах сапоги в глинистом чехле, к одному из носков пристал длинный стебель зеленой травы. Немец шумно дышал открытым ртом, по подбородку тянулась вязкая слюна. Видать, немец долго бежал, падал в воронки от снарядов, может быть, полз. И в то же время он был какой-то ненастоящий, какой-то кукольный, не страшный. В нем все было так обыденно и просто, так легко объяснимо, и ничто по отдельности никакой угрозы для жизни Ерофеева не представляло. Угроза, скорее всего, заключалась в чем-то другом, может, в самом Ерофееве, в той боли, которая сжигала тело изнутри.
И немец увидел Ерофеева.
