Конечно, два года лагерей на каждом, кто в них оказался, оставили свой след.
Одни пали духом, увидев советскую власть с другой, весьма непривлекательной стороны, о существовании которой догадывались, иногда сами участвовали в утверждении этой стороны, однако не признавали ее в качестве неделимого целого с другими, внешне привлекательными сторонами. Но вот их коснулось самих и… и точно обухом по голове. «И это советская власть?» — молча вопрошали они, оглядываясь вокруг себя в отчаянии и находя, что и все прочие стороны советской действительности только внешне кажутся привлекательными, а на самом деле несут в глубине себя произвол и безразличие к отдельному человеку, что сама власть есть чужеродная стихия, враждебная России и всему русскому. Такие люди бросались на штыки конвоя или медленно угасали, перестав бороться за свою жизнь.
Другая категория людей — людей, поверивших в советскую власть бездумно и безраздельно, без колебаний вставших под ее знамена, было все-таки большинство. Они всё принимали на веру, всякое новшество встречали с восторгом, будущее казалось им прекрасным и светлым, как бесконечный праздник. И вдруг такой удар — и все померкло, померкло навсегда.
Была и третья категория людей — людей ожесточенных и озлобленных. Эти знали больше об окружающей их действительности, особым иллюзиям не предавались, смотрели на вещи более-менее трезво. Таких людей в армии было меньшинство, но это было думающее меньшинство, оно если и не понимало до конца происходящее, то чувствовало закономерность случившегося с ними, а потому и не впадало в отчаяние.
Была и четвертая группа людей — завзятых циников и проходимцев. Эти вовремя переметнулись на сторону сильного, армия для них явилась формой существования и приобщения к власти, более удобной и менее обременительной, чем другие формы, которую можно сменить, как поношенный костюм. Эти если ничего и не замышляли против народа и власти, зато сам народ презирали и даже ненавидели, а власть признавали только такую, которая состояла бы из людей, близких им по духу, следовательно, была полезна именно для них, циников и проходимцев. Они не чурались всяческих интриг, подсиживания, наушничества, лезли туда, где теплее и светлее, где больше этой самой власти, без зазрения совести подставляя чужие головы вместо своих. Они расчетливо лебезили перед стоящими выше, и тем было приятно иметь с ними дело. Таких в армии не могло быть слишком много, но они пользовались весом, потому что их цинизм помогал им находить и поддерживать друг друга, создавать из самих себя трудно различимый для постороннего глаза симбиоз с представителями второй группы, симбиоз, который везде и во все времена распространяет вокруг себя плесень и гниль, разлагая здоровое тело любого общества.
Луганцев относил себя ко второму большинству, понимая, однако, что и третье ему не чуждо. Он даже знал, за какие грехи попал на лесоповал: именно за то, что стал комдивом, что имел хорошую квартиру, свою машину, выезд, двух верховых лошадей, хороший оклад, продолжительный отпуск, возможность заниматься любимым делом, красивую молодую жену и двух очаровательных дочерей, что, наконец, не противился главенству третьего меньшинства и закрывал глаза на то, что простой народ живет значительно хуже, скуднее, чем он сам. А когда ты имеешь так много, а большинство лишено подобных благ, когда ты начинаешь считать, что все это тобой заработано, заслужено, что неплохо бы заполучить и что-нибудь еще, если иметь в виду тех, кто имеет все, — так вот, когда ты начинаешь так считать, то непременно что-то должно случиться. И оно случилось: кто-то из четвертой категории накатал на него донос, кто-то из второй этот донос «подтвердил» — и Луганцев был сброшен вниз и втоптан в грязь.
Ему еще повезло, потому что большинство комдивов на лесоповал не посылали, в рудники тоже — их просто ставили к стенке. Луганцев мог лишиться головы, однако не лишился. Может быть, потому, что не подписал ни одной бумаги, которые ему подсовывали, не назвал ни одной фамилии. Ему повыбивали почти все зубы, сломали два ребра, попортили почки, но в нем было заложено природой слишком много жизненных сил, чтобы такие безделицы рассматривать в качестве безнадежной трагедии. К тому же он знал, за что терпит свои муки.
Правда, и те, кто писал на него донос и кто подтвердил его перед трибуналом, тоже были втоптаны в грязь, но именно ради них, как смутно догадывался Луганцев, и проводил Сталин большую чистку Красной армии и всего государственного и партийного аппарата, и если подпадали под эту чистку другие, то исключительно стараниями циников и проходимцев, старавшихся за их счет спасти свою шкуру.
