Вполне закономерным следствием начала войны стало и освобождение таких людей, как Луганцев: они были нужнее армии и той же советской власти, чем те, для кого понятия Родина и Честь как бы и не существовали вовсе, и чем те, кто утратил в эту власть свою наивную веру, кто пал духом и не ждал от жизни уже ничего хорошего. Впрочем, и этих тоже освобождали — уже хотя бы потому, что их было подавляющее большинство. И третьих тоже: среди «освободителей» встречалось немало людей, родственных им по духу. А более всего по той причине, что армия испытывала острый голод на командный состав.
В полку, который сформировал Луганцев, представителей первой группы оказалось пятеро: два комбата, начштаба полка, начальники артиллерии и связи. Луганцев побаивался этих людей: воспрянув духом, они готовы были устилать землю трупами, лишь бы снова поверить, что жизнь прекрасна и удивительна. Чудаки! Жизнь прекрасна совсем не этим.
Оказался в его полку и человек из четвертой, как представлялось Луганцеву, группы — батальонный комиссар Рибак, в недавнем прошлом носивший звание комиссара дивизионного. Этот казался умнее многих, но в его малоподвижных глазах сквозила ледяная жестокость и плохо скрываемое высокомерие. Луганцев подозревал, что такие, как Рибак, полагают, будто они попали под каток репрессий случайно, исключительно по навету, а все остальные вполне заслуженно, потому что в революцию и гражданскую войну были втянуты, подчас против своей воли, а он, Рибак и ему подобные, революцию подготовили и сделали в силу исторической необходимости. Люди типа Рибака встречались в лагере — их все там не любили. Уже хотя бы за то, что и в лагере они стояли наособицу, держались друг за друга и занимали «блатные» должности, далекие от непосредственного лесоповала.
Утро занималось до того тихое, что казалось: никакой войны нет, а если и была, то кончилась, потому что в такое утро ни то что стрелять, но громко говорить нельзя ни в коем случае. Именно поэтому пуховое одеяло тумана покрыло луга, обволокло лесную чащу, поглотило извилистую дорогу, и в этом тумане даже чей-то нечаянный вздох разносился окрест, заставляя настораживаться волчицу, пестующую в глубоком овраге своих трехмесячных щенят. Лишь над головой светилась опрокинутая чаша голубого неба, по которой пролегла малиновая роспись кольцевых борозд — все, что осталось от внушительных туч, так и не пролившихся дождем.
Но прошло немного времени, и в глухоту раннего утра начали вплетаться чуждые ему звуки: где-то далеко стало погромыхивать и постукивать, раскачивая и расшатывая тишину, а высоко в небе среди малиновых борозд возникло комариное зудение — там коршуном кружил немецкий самолет-разведчик, прозванный «костылем» за сходство с ним, отыскивая русские резервы, спешащие к фронту, чтобы вызвать пикирующие бомбардировщики, которые от этих резервов не оставят почти ничего.
Между тем полк не прошел и половины отмеренного ему на штабных картах пути…
Полк спал, сойдя на обочину, не слыша зудения и дальнего погромыхивания, не замечая тихого осеннего утра, дыша влажным воздухом, напитанным пряным грибным духом. Спали братья Ершовы, привалившись к шершавой сосне, сохранившей тепло вчерашнего дня, и русая голова Николая доверчиво лежала на плече Петра. Спали командиры, спал полковник Луганцев, лишь часовые не спали, вышагивая взад-вперед на отведенном им месте, с завистью поглядывая на спящих товарищей.
Сквозь туманную дымку вставало розовое солнце, на которое можно было смотреть не зажмуриваясь. Туман тонкими прядями сочился в небо, и пряди эти исчезали без следа, точно замысловатый занавес, с торжественной медлительностью открывающий землю и все, что на этой земле растет и двигается, открывающий жадному зрителю, кружащему в поднебесье. Но не восторг охватывал душу этого зрителя при виде беззащитной земли, ее полей и лугов, ее лесов, раскинутых во все стороны наподобие безбрежного океана, ее медлительных речек и темных приземистых деревень, смотрящих в эти речки из-под надвинутых на окна-глаза соломенных крыш, а неуемная жажда уничтожения.
Едва солнце оторвалось от зубчатой стены леса и сбросило с себя розовое покрывало, труба пропела «зорю». Хриплые со сна вторили трубе голоса ротных. Звоны, стуки и шорохи, кашель и ропот голосов наполнили лес. Люди с трудом отходили от короткого сна, строились в колонны, на ходу жуя сухари, втягивались в походный ритм движения, подгоняемые настойчивыми окриками командиров.
«Костыль» то ли улетел, израсходовав бензин, то ли кружил в другом месте. Туман постепенно рассеялся. Дорога по-прежнему петляла по лесу, лишь иногда выныривая в сырую луговину или в поле, на котором темнели копны обмолоченной соломы. Но нигде не видно, чтобы пахали зябь, редко где чернела незавершенная пашня, не зеленели первые всходы озимых, лишь на пологих холмах темнели немые избы деревенек, да красная колокольня, вознесенная над лесом, долго маячила вдали, провожая серые колонны, бесконечной змеей-гадюкой ползущие от одного края поля до другого.
