Аптекарь, тот самый, что снабжал Ермилова порошками, Моисей Израильевич Вук, знал, что его пациент работает в Чека, а Ермилов, в свою очередь, знал, что Моисей Израильевич оказывает чекистам кое-какие мелкие услуги, за что они закрывают глаза на то, что Моисей Израилевич торгует контрабандными лекарствами, скупает краденое и драгоценности, занимается другими махинациями, которыми занимаются практически все нэпманы, а уж евреи — тем более. Это знание было неприятно Ермилову, унижало и раздражало его, оно отбрасывало тень на святое дело освобождения трудящихся не только от пут капитала, но и от всякой неправды, лицемерия и ханжества. Будь его воля, он бы этого еврея вместе с его аптекой разнес бы на мелкие кусочки, но — увы: воля его, Ермилова, простирается не слишком-то далеко.
У Ермилова полчаса назад закончилось суточное дежурство в губчека, он шел домой, вернее, на квартиру, которую снимал в двадцати минутах ходьбы от центра, а тут этот заряд дождя, вот он и торчит перед аптекой. Но лучше уж торчать на улице, чем — в его-то состоянии — выслушивать угодливую и лицемерную болтовню старика-еврея.
Удушливая волна ненависти наконец отпустила Ермилова, он расслабил мышцы живота и лица, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов по системе буддистских монахов-отшельников и стал по привычке анализировать минувший день. Точнее — сутки.
Сутки, собственно, ничем от других суток, когда ему выпадало дежурить в губчека, не отличались: выезжали на задержания, на облаву, остальное время ушло на писание протоколов, снятие предварительных показаний. Вот разве что разговор с заместителем председателя губчека латышом Лайценом…
Этот разговор состоялся вчера вечером, едва Ермилов заступил на дежурство, и касался его командировки по сопровождению спецэшелона с продовольствием для голодающих Поволжья, — задания, о котором Ермилов уже начал забывать. Лайцен делал вид, что завел разговор об этом задании совершенно случайно — пришлось, мол, к слову, — но Ермилов знал, что случайных разговоров зампредгубчека не ведет, и насторожился.
А Лайцена почему-то особенно интересовали подробности гибели старшего уполномоченного от крестьян Валуевической волости Ведуновского. С какой стати? Отчет в письменной форме Ермилов сдал сразу же по возвращении из командировки, есть там несколько строк о гибели Ведуновского и о мерах, принятых Ермиловым для выяснения обстоятельств этой неожиданной смерти. Чего же еще?
Что касается эшелона с продовольствием, то он, Ермилов, благополучно привел его в Нижний Новгород, сдал кому следует под расписку и, таким образом, не допустил принижения роли и значения соввласти в оказании помощи голодающим, то есть, другими словами, выполнил то, что ему и поручил сам же зампредгубчека Лайцен. А как он это сделал, касается только одного Ермилова и никого больше. Не собирается же зампред популяризировать опыт Ермилова… Смешно даже подумать.
И все же, и все же… Зачем Лайцен завел этот разговор? Что он хотел выяснить? Мог же спросить напрямую — имеет право. Но нет — ходил вокруг да около, интересовался прошлым Ермилова, в том числе и его последним заданием в четырнадцатом году, особенно тем, что Ермилову конкретно известно об Орлове-Смушкевиче. И все это перемежая историями из своего дореволюционного опыта эсэра-террориста, точно опыт Лайцена имеет для Ермилова какое-то значение, точно у Ермилова нет своего.
Конечно, с этим Ведуновским получилось несколько грубовато, можно сказать, топорно получилось. Но Ермилов в этом не виноват, то есть он не виноват в том, что задание пришлось на период его депрессии, что его торопили с выполнением, не дав как следует продумать и подготовиться, что Ведуновский оказался умнее, чем предполагали Лайцен и те, кто за ним стоит, — да и сам Ермилов, — что, наконец, у Ермилова не было опыта подобных операций.
Убрать предателя и замести следы, чтобы на тебя не пало подозрение полиции, — это одно, а убить своего же товарища практически на глазах других товарищей и разыграть спектакль — это нечто другое, ему, Ермилову, не свойственное. Но важны, в конце концов, не детали, а результат…
Правда, мог что-то разнюхать неизвестный Ермилову следователь Чека, которому пришлось разбираться с обстоятельствами смерти Ведуновского. Но даже если и так, не станет же он копать под своих. Должен же он понимать, что раз в этом деле замешано Чека, то, следовательно, само дело свершилось в интересах советской власти…
Да и сколько времени прошло! С чего это вдруг вспомнили?
А если попался какой-нибудь придурок? Или дело получило огласку там и по такому поводу, которые трудно предусмотреть? Если, наконец, чем-нибудь проштрафился представитель наркомпрода Рафаильский, с которым будто бы схлестнулся в Валуевичах Ведуновский?.. У этих наркомпродовцев всегда что-нибудь прилипает к рукам — иначе и не может быть, и когда Чека начинает раскручивать очередную аферу, то на божий свет всплывает и такое, о чем и подумать невозможно.
