Правда, когда дело доходит до личностей из высоких сфер, то вмешивается Троцкий или Дзержинский, или даже сам Ленин, и дело спускается на тормозах. Но не всегда. Иногда человек, облеченный доверием и высокой властью, замешанный в афере, просто исчезает, будто его и не было. А с ним исчезают и свидетели. Потому что на партию не должно лечь ни одно грязное пятно: в такой драке, которая сейчас идет, это принципиально важно. Не исключено, что он, Ермилов, оказался вовлеченным в такое кляузное дело. В подобных случаях не разбирают своих и чужих. Тут надо быть готовым ко всему.
Дождь пошел на убыль, и Ермилов, подняв воротник кожанки и плотнее натянув на голову кожаный же картуз, вышел из-под навеса и решительно зашагал по темной улице. Свернув за угол, он вдруг остановился, вслушиваясь в монотонный шум дождя: ему что-то почудилось — и он подался в узкий промежуток между двумя домами.
Еще ничто не указывало на опасность, но он ощущал ее всем своим телом, и оно напряглось, заставляя кровь быстрее пульсировать в жилах. Почему-то перед глазами его возникло крупное лицо Лайцена с тяжелой челюстью и угрюмым взглядом маленьких глаз, похожих на серых мышей, прячущихся в глубоких норках. Нет, не случайно зампредгубчека завел разговор о командировке Ермилова и его прошлом: что-то ведь толкнуло его на это — какая-то информация, возможно, бумага, пришедшая из центра. Но что он хотел добиться этим вроде бы случайным разговором: предупредить Ермилова или усыпить его бдительность? Попробуй-ка разберись…
В это время за углом зазвучали торопливые шаги…
Кто-то спешил скорее достигнуть угла улицы, на которую свернул Ермилов. Для чего? Наверняка для того, чтобы увидеть, куда пошел Ермилов. Грабитель? Очень может быть: грабежи одиноких прохожих — не редкость даже днем. Но что-то подсказывало Ермилову, что не ради его поношенной куртки и стоптанных яловых сапог вышел человек под дождь на темную улицу. Не связаны ли эти торопливые шаги с разговором в кабинете зампредгубчека? Может, он, Ермилов, так наследил с этим Ведуновским, что руководство решило пожертвовать им самим?
И потом: в разговоре о прошлом почему-то всплыло имя лишь одного Орлова, оно как бы присутствовало с самого начала, еще не названное, и Лайцен явно специально выпытывал все, что с Орловым-Смушкевичем когда-то было связано. Зачем? Есть ли какая-то связь между Лайценым и Орловым?
Наконец, кому не известно, что в верхних эшелонах власти нет единства, существуют группы и фракции, — они, впрочем, существовали всегда, — которые имеют разные точки зрения на текущие события и на пути дальнейших революционных преобразований в России, или, говоря точнее, имеют свои виды на власть. Эти группы и фракции ревниво следят друг за другом и стараются использовать в своих интересах каждый промах, каждую неудачу соперников.
А тут этот НЭП, из-за него все так неустойчиво, так шатко. Ермилов и сам к НЭПу относится с подозрением и уж во всяком случае — без симпатий, хотя и понимает его значение для разоренной страны, как понимает значение церкви и религии в целом на определенном этапе человеческого развития.
Между тем враги большевизма при всяком удобном случае стараются бросить тень на партию и ее вождей, у них для этого множество возможностей, тьма добровольных помощников, и партии приходится с помощью ВЧК отбиваться направо и налево, иногда, быть может, спешить, но кто знает, к чему может привести излишняя щепетильность и нерешительность?
Однако… Однако, все это здорово, когда не касается тебя самого. Сам-то Ермилов твердо знает, что ошибки не было, и партии не будет пользы от его смерти. Даже как раз наоборот: многие из его коллег поймут, что и с ними могут поступить точно так же, и тогда трудно предвидеть, чем это обернется…
Улица — вернее, та ее часть, которая доступна взору Ермилова, — все еще пустынна, окна низких мещанских домов наглухо закрыты ставнями, и разве что где-то тускло засветится щель да поспешно откроется и закроется за кем-то дверь, кто на минутку выскочил во двор. На такой улице прихлопнуть человека — пара пустяков, и свидетелей потом не сыщешь днем с огнем.
Но кто-то оборвал свои шаги на углу, кто-то стоит и ждет… Чего ждет? Кто этот человек?
Ермилов повернул кожаную фуражку козырьком назад и осторожно выглянул из своего укрытия: человек стоял на углу, вглядывался в темноту узкой улицы и прислушивался. Он тоже был одет в кожаную куртку и кожаную же фуражку, которые слегка лоснились в кромешной, казалось бы, темноте. Такие куртки и фуражки носили большинство сотрудников губчека, но само по себе это еще ничего не значило, а силуэт человека в темноте был расплывчат, и Ермилов не мог сказать, кто это такой.
