— Горького вчера видел, — вскользь заметил Бодяга, кивнув на книгу, которую держал в руках Ермилов. — Выходил из букинистического на Тверской. Сказывают, недавно приехал из Питера и будто собирается за границу.
— А где остановился, не знаешь? — спросил Ермилов, еще не представляя, для чего это ему нужно.
— Раньше-то он, как приедет из Питера, так все у своей бывшей законной жены останавливался, у Екатерины Павловны Пешковой. Законного развода между ними не было, — пояснил Бодяга, — вот она и не стала менять свою фамилию на девичью, на Волжину. И сын ихний, Максим, тоже Пешков. Он тут при Дзержинском ошивается, — с нескрываемым презрением добавил он. — А нынче Горький в гостинице «Националь» остановился. Екатерину-то Павловну Ленин назначил одним из руководителей «Красным крестом». И ни каким-нибудь, а Политическим — знаете небось. В «Правде» писали, что уехала в Сибирь помощь для голодающих собирать… Аль не читали? — спросил Бодяга, имея в виду, чем еще совсем недавно занимался его постоялец.
— Не успел, — коротко пояснил Ермилов.
— И жена у Горького новая — Машка Закревская, — продолжил Бодяга, внимательно наблюдая за своим постояльцем. — То ли бывшая баронесса, то ли графиня. Про нее всякое говорят. Не буду повторять. А вот что она прошла через Лубянку, этот факт, можно сказать, общеизвестный. Видать, пройдоха та еще. Но баба образованная, не глупая, хотя и красивая. Говорят, пятью языками владеет. Один черт знает, что ее свело с Горьким.
Ни один мускул не дрогнул на лице Ермилова, хотя новость его ошеломила: он был одним из тех, кто в 18-м арестовывал эту самую Закревскую, и не где-нибудь, а непосредственно в спальной комнате английского посла Локкарта. Впрочем, на этом его знакомство с Марией Игнатьевной и закончилось: Закревскую разрабатывал Иностранный отдел ВЧК, а Ермилова привлекли к этому делу исключительно из-за его знания языков. Представить эту Закревскую рядом с писателем Горьким — не вмещалось в его сознание, хотя однажды он неожиданно встретил ее на Кронверкском, 23, куда заглянул к Алексею Максимовичу… по старой памяти.
Ночью, глядя в темный потолок под многоголосый храп Бодяги, Ермилов решил, что ему необходимо встретиться с Горьким. Может, он и не сможет помочь, но зато это единственный человек, к которому Ермилов питал что-то вроде почтительной привязанности, когда на душе становится теплее уже только потому, что такой человек существует на свете и ты можешь представить его в обыденной, повседневной жизни.
Горький знал Ермилова не только по Капри, но и по Питеру, когда — по выражению Дзержинского — пролетарский писатель вставлял палки в колеса пролетарской власти, через Ленина выцарапывая из подвалов Чека всякую ученую и писательскую контру. Ермилов дважды ездил в Питер по поручению Дзержинского и встречался там с Алексеем Максимовичем у него на квартире как человек, лично знакомый с писателем. Он должен был присматриваться к горьковскому окружению, составлять отчеты, которые поступали, как он потом выяснил, на стол самому Ленину, а уж Ленин, на основании этих отчетов — были, надо думать, и другие, — делал Горькому «козу», то есть доказывал ему, что тот окружен не теми людьми, которыми должен быть окружен истинно пролетарский писатель с мировым именем, что эти люди плохо влияют на Горького, и что он вообще, можно сказать, пляшет под их контрреволюционную дудку, обвиняя советскую власть в том, что она будто бы опирается исключительно на воров и жуликов.
Одно такое письмо Ленина к Горькому прошло через руки Ермилова, он сам вручил его Алексею Максимовичу.
Горький, прочитав письмо, с минуту сидел задумавшись, покачивая большой шишковатой головой. Потом неожиданно протянул письмо Ермилову.
— Вот, Александр Егорович, можете прочесть.
— Спасибо, Алексей Максимович, — произнес Ермилов, отстраняя от себя письмо. — Я уже читал.
Их взгляды встретились, и Горький понял то, что он и должен был понять: его переписка находится под контролем Чека. И не только его, но и самого Ленина.
Впрочем, Ермилову это объяснили так: переписка между такими людьми, как Ленин и Горький, не есть сугубо их личное дело, а в архив всякий раз сдается копия, так что можно, если это не диктуется соображениями секретности, пойти в архив, взять копию письма и прочитать.
Но Горький мог этого и не знать…
Алексей Максимович тяжело поднялся с кресла, он был явно сконфужен, обескуражен, не знал, куда девать свои большие руки. Проводив Ермилова до порога, он произнес обычным глуховатым голосом, слегка нажимая на «о»:
— Может, вы и правы… по-своему. Но мне, честно говоря, все это не нравится. Опротивело, — добавил он и протянул на прощанье руку.
Надо думать, что если бы он не произнес этих слов, то вряд ли подал бы и руку: ему понадобилось хоть какое-то оправдание как для самого себя, так и для Ермилова.
