А Ермилову жаль было Горького. Ему казалось, что этот человек, проживший такую насыщенную жизнь, так и остался к этой жизни неприспособленным, постоянно витает где-то в облаках и пишет совсем не о том, о чем должен писать в такое великое время. Знал Ермилов, что Горький отказался поехать вместе с Крупской на пароходе по Волге с агитационными целями, что Ленин очень просил его и настаивал, и Ермилову было невдомек, почему Алексей Максимович так поступил.
«Писатели — они, видать, все такие, — думал Ермилов, пытаясь подобрать такое выражение, чтобы не было уж очень обидным, будто его вынуждали сказать то, что он о них думал, прямо в глаза. — Вроде как с приветом… вроде юродивых. А с юродивого какой спрос? Никакого».
…Надо завтра же послать Бодягу к Горькому и попросить о встрече, решил Ермилов, прислушиваясь к завыванию ветра в приоткрытой форточке. Через Горького можно по кратчайшей прямой выйти на Дзержинского или даже на самого Ленина. Ленин тоже должен помнить Ермилова, хотя Ермилов после Капри ни разу с Лениным не встречался… так, чтобы накоротке.
Ну, а если сам Дзержинский?.. Нет, об этом не хотелось думать. Вряд ли Дзержинский знает, кто такой Орлов-Смушкевич: он в ту пору, то есть в четырнадцатом году, стоял слишком далеко от большой политики, его занимали совсем другие вопросы. Да и сегодня Дзержинский, при всей его кажущейся власти, слишком зависим от Ленина и тех, кто его окружает.
Придя к решению встретиться с Горьким, Ермилов успокоился и уснул.
На следующий день около четырех часов пополудни вернулся Бодяга и передал, что Горький ожидает Ермилова сегодня же в семь часов. Просил не опаздывать.
— Значит, так, — наставлял Ермилова Бодяга. — Зайдете со стороны ресторана, где у них служебный вход. Там спросите Мишку-наркомпрода. Он у них в снабженцах ходит, поэтому его наркомпродом и зовут. Мишка этот проводит вас к Горькому. Я Алексея Максимовича насчет вас предупредил. — И, заметив недоверчивый взгляд Ермилова, пояснил: — Я Горького знаю еще с о-ё-ёй каких пор: вместе бродяжничали. А насчет Мишки, что он из жидов, не сомневайтесь: он не из тех жидов, которые стучат на своих. Таких бы жидов побольше, жизнь в России совсем другая была б. А лучше бы их совсем не надо, — заключил Бодяга, но распространяться не стал.
Горький встретил Ермилова так, будто они расстались только вчера, будто их последняя встреча состоялась не в Питере, а на Капри, и будто вчера им не хватило времени, чтобы завершить начатый интересный разговор.
Алексей Максимович провел Ермилова через анфиладу комнат, придерживая его за плечи, усадил в глубокое кресло, позвал:
— Мура, посмотри, кто к нам соизволил пожаловать!
Вошла… Закревская, все такая же очаровательно улыбчивая. Зыркнула на посетителя своими большущими темно-голубыми глазищами — и Ермилов понял, что она его узнала.
Закревская произнесла несколько любезных слов, но без теплоты и приветливости в голосе. В отличие от Алексея Максимовича она смотрела на Ермилова, как на одного из чекистов, какие во множестве крутились вокруг Горького, бесцеремонно вмешиваясь в его отношения с людьми. В то же время Ермилову было известно, что Закревская является сотрудницей Иностранного отдела ВЧК и большую часть времени проводит за границей, общаясь со множеством писателей, бизнесменов и политиков в разных странах. Зачем она это делает, можно лишь догадываться.
— Нуте-с, чем вы меня порадуете на сей раз? — спросил Алексей Максимович, когда суета первых минут встречи улеглась и Мура, сославшись на занятость, вышла. — Вы сейчас удивительно похожи на того Ермилова, которого я помню еще по Капри, — не удержался Алексей Максимович, лукаво поблескивая глазами из-под кустистых бровей. — Так и кажется, что все возвращается на круги своя.
Ермилов, весь день до самой встречи раздумывавший над тем, что он скажет Горькому и как объяснит свое положение, понял, что Алексей Максимович кое о чем догадался и что надо быть с ним откровенным, хотя и в известных пределах. И он рассказал Горькому почти все, опустив подробности и не назвав ни одного имени.
— Вот видите, как оно бывает, — произнес Горький, выслушав исповедь Ермилова, — Между тем некоторые товарищи полагают, что Горький как бы повредился умом и, в силу своей полуинтеллигентской неполноценности, потерял правильные ориентиры. Ах, разве такую революцию мы призывали на свою голову! — воскликнул он. Спохватился, сконфузился и, как и когда-то в Питере, позвал… но не Варвару, а Муру: — Муренок, принеси нам чаю… если можно.
Ермилов вскочил было, но Горький удержал его:
