Он тупо смотрел на свои записи, не представляя, как из этих торопливых отрывков можно создать нечто цельное, и не слышал, как открылась дверь и вошла Маша, приблизилась к нему, положила руки ему на голову, взъерошила его густые темно-русые волосы, прижалась к нему своим тугим животом, в котором уже давала о себе знать новая жизнь, и прошептала:
— А ты поспи, Алешенька. Поспи. Ты за эти дни — я же вижу — извелся весь, изнервничался. А я посижу с тобой. А когда проснешься, у тебя все получится. Вот увидишь.
И под ее успокаивающий шепоток, он почувствовал, что, да, чертовски устал и ужасно хочет спать. До этого не чувствовал, а тут — на тебе. И последовал совету своей жены. И проспал весь день, проснувшись лишь за полночь, но проснувшись свежим, бодрым, уверенным в себе и готовым ко всему. Тем более что газета ежедневно давала его репортажи из зала суда, правда, весьма урезаемые Главным, но в общем и целом — его репортажи, а не кого-то другого, а его задача на сегодняшний день — обобщить и дать развернутую картину всего, что связано с преступлением и судом.
И он написал свой главный репортаж, написал за одну ночь. И все само собой ложилось в строчки, не вызывая никаких затруднений, все пережитое им виделось так ясно, так отчетливо, что было даже странно и смешно вспоминать свою растерянность и неуверенность.
Утром Маша, пока он спал, перепечатала его писание на машинке, исправив все его корявости, потому что была подкована по части русского языка значительно лучше своего мужа, закончив учительский институт, а до этого привилегированную женскую гимназию, с обязательным знанием не менее трех иностранных языков.
Во второй половине дня Алексей предстал перед Главным и положил ему на стол листки бумаги, скрепленные между собой.
Главный взял эти листки, взвесил на ладони, усмехнулся и произнес свой приговор:
— Многовато, конечно, но, как говорится, лиха беда — начало. Так что с началом тебя, товарищ Задонов. Главное у тебя есть: владение словом и умение отделять зерна от плевел. Все остальное приложится. Пиши заявление о зачислении в штат.
На другой день Алексей принес домой пахнущую краской газету со своим обобщенным репортажем из зала суда. Репортаж занимал подвал, хотя его сократили почти наполовину, и Алексей должен был признать, что от сокращения его писание даже выиграло. Старший брат поздравлял Алексея, его жена Катерина — тоже, Маша ходила именинницей. Петр Аристархович, запершись в своем кабинете, беспрерывно курил и не показывался на люди весь день. Даже обедать велел принести в кабинет. Но ужинал вместе со всеми, однако в сторону Алексея не взглянул ни разу. За столом царила необычная тишина, даже дети Петра — и те вели себя тихо.
Алексею оставалось в ближайшие дни уволиться с одной работы, оформиться на другую и в новом качестве вступить в новую жизнь.
Вечером он столкнулся с отцом в коридоре, вернувшимся со службы.
Петр Аристархович, освободившись от шубы и отряхнув веником валенки с калошами, поманил к себе младшего сына и, когда тот приблизился, сообщил ему вполголоса:
— Ты вот о Вышинском написал, так я тебе скажу, — но это сугубо между нами, — что этот полячек еще в пятом году сидел вместе со Сталиным в одной камере Бакинской тюрьмы. И был он тогда меньшевиком, а Сталин, само собой, большевиком. И что при Керенском этот Вышинский, если помнишь, яростно выступал против большевиков. И даже приказал расклеить портреты Ленина в Якиманском районе, поскольку Временное правительство издало декрет о его, Ленина, аресте. Не знаю, как там и что, но только карьера этого полячика явно как-то связана с давним знакомством со Сталиным. Во всяком случае, ходят такие слухи. Смотри, Алешка, не обожгись.
— Спасибо, Папа, я постараюсь, — пообещал Алексей, для которого сообщение отца, хотя и было кое в чем новостью, никакого беспокойства не вызвало. Зато показало, что отец вполне смирился с отступлением сына от семейной традиции — и на душе у него потеплело.
Алексей поймал холодную с мороза руку отца и прижал ее к губам.
— Ну, будет, будет! — закхекал растрогавшийся старик и, отвернувшись, смахнул со щеки непрошенную слезу.
Мир в семье был восстановлен.
Андрей Януарьевич Вышинский вернулся домой хмурым и весьма собой недовольным. Хотя на процессе он добился почти всего, что вытекало из заключительного обвинения по делу о преступном сообществе нэпманов и совчиновников, однако в некоторых деталях оказался недостаточно убедительным, в результате чего кое-кто из обвиняемых отделался мизерными сроками и даже легким испугом.
