Дело слушалось в Ленинграде выездной сессией Верховного суда РСФСР в мае 1924 года. Процесс дознания, начатый полгода назад, освещался всеми советскими газетами почти ежедневно. В киосках выстраивались очереди с раннего утра. Газетами шуршали в трамваях, на работе и дома. На кухнях коммуналок вспыхивали горячие споры о том, кто победит: Вышинский или адвокаты. Поразило Алексея Задонова, — как, впрочем, и всех его знакомых, — что преступными судебными работниками оказались в основном русские, а нэпманами — евреи. И хотя сам Вышинский в своей обвинительной речи не делил их по национальному признаку, однако тем, кто читал его речь, это неделение бросилось в глаза, из чего делались далеко идущие выводы.
— Вот, — ткнул пальцем в газету Петр Аристархович, обращаясь к сыновьям Петру и Алексею. — Вот кому больше всего революция оказалась на руку. Какой там к чертям собачьим пролетариат! Какой такой коммунизм! — восклицал он с возмущением, точно ему самому позарез нежны были и пролетариат и коммунизм. — Ворье — с одной стороны, их покровители — с другой. Не зря Горький твердил на каждом углу, что в Питере власть захватили воры и жулики во главе с Зиновьевым. Вот оно и подтвердилось со всей очевидностью. Потому и услали так называемого великого пролетарского писателя в бессрочную эмиграцию… чтобы не мешал воровать. А вы говорите…
И хотя сыновья ничего такого не говорили, тем не менее по части соввласти имели несколько отличное от отцовского мнение… в основном по частным вопросам. Потому что считали, что в принципе вопрос о власти как бы решен самой Историей, а кто окажется наверху из той обоймы большевистских вождей, которые остались после смерти Ленина, значения не имело.
Смерть Ленина на время прервала процесс. Но она же придала адвокатам новые силы: они наседали, выгораживая своих подзащитных, и казалось, что обвинителю не устоять против корпоративной сплоченности служителей Фемиды. Однако Вышинский не только устоял. Он одержал над адвокатами верх. И появившееся наконец сообщение о приговоре суда было тому красноречивым доказательством: с десяток судейских и нэпманов отправили в сибирские лагеря на десять лет, семнадцать человек расстреляли. Такого финала никто из Задоновых и их друзей не ожидал. Тем более что среди расстрелянных были и коммунисты. Другое дело, что коммунистами они оказались липовыми, но все-таки, что ни говори, входили в некую касту, причастную к созданию новой власти.
— Ну, если большевики и дальше будут точно так же поступать с российским жульем, то, глядишь, у нас со временем что-нибудь да изменится в лучшую сторону, — заключил Петр Аристархович, прочитав сообщение о приговоре в газете. Но тут же и поправился: — Но очень и очень не скоро. Триста лет в России воровали, и чтобы одним махом — такого не может быть. Петр Великий — уж на что решительно ломал прошлое, а и тот обломал лишь верхушки, не тронув самих корней.
И сыновья в этом вопросе с отцом были полностью согласны.
Главный редактор постарался — и Задонов получил кое-какие данные о Вышинском: родился в Одессе в 1883 году, родители происходят из польской шляхты; в 1905 году, будучи меньшевиком, принимал активное участие в революционных выступлениях бакинских рабочих и студентов, командуя боевой дружиной, был ранен черносотенцами, арестован, сидел в Бакинской тюрьме, но недолго: каким-то образом сумел выйти сухим из воды, уехать в Киев. Юридическое образование получил в Киевском университете. Февральскую революцию семнадцатого года встретил в Москве. Поскольку меньшевики вошли в состав Временного правительства, Вышинский был назначен комиссаром Первого участка милиции Якиманского района Москвы, а затем избран председателем (мэром) районной управы, но к двадцатому году перекрасился, то есть вступил в партию большевиков и стал ревностным адептом новой веры, избежав каким-то образом репрессий со стороны новой власти. Женат, имеет дочку.
Информация была скупой, но таила в себе прорву всяких возможностей, если, скажем, взять судьбу Вышинского за основу и наделить ею будущего героя повести или романа. При этом Главный, дав прочитать Задонову машинописный текст, явно сделанный под копирку, предупредил, чтобы тот пользовался этими сведениями с большой осторожностью: мало ли что.
